Алексей Алексеев – Бизнес-классом до Мальдив. Fasten your seat belts (страница 4)
А если хотелось по-настоящему «взрослого» удовольствия, я шёл в аптеку. Там, среди пузырьков, бинтов и леденцов от кашля, меня ждал он – гематоген. Шоколадная плитка с претензией на пользу. Отдающая железом и чем-то таинственно-медицинским. Делился, как настоящая шоколадка, на кубики. Один – сейчас, один – на потом. Остальные – под настроение.
А ещё были аскорбинки с глюкозой. Жёлтые, как солнце, и такие кисленькие, что рот сводило. Я ел их, сидя на ступеньках у подъезда, гадая, скажет ли мама опять своё:
– Лёшка, ты опять наелся аскорбинок! Нельзя же пачку за раз! Написано – по три в день! У тебя ж сыпь будет, диатез!
Но никакого диатеза у меня не было. Было просто детство.
Было просто детство. То самое – с двором, где бетонные ступеньки служили и трибуной, и столом, и психологической консультацией. С ощущением, что всё важное происходит не в телепрограммах, а между булочной, аптекой и спортзалом.
Однажды, как раз по дороге на тренировку, я разведал место, которое позже возвёл в ранг святынь. Блинную. Самую обычную, с потёртым прилавком, алюминиевыми вилками и неподъёмной тётей за стойкой. Но там пекли такие блины, что каждый поход туда я называл «днём манны небесной».
Родители выдавали мне 50 копеек на перекус. После тренировки я выбегал голодный, с рюкзаком, который тащился по асфальту, и шёл прямиком к блинной. Там я покупал две порции блинов – с повидлом и с маслом. Повидло было густое, как утренний туман, а масло растекалось по краям, делая каждый кусок чем-то вроде гастрономического чуда. Я аккуратно перекладывал блины в одну тарелку, садился за длинный деревянный стол и ел медленно, как взрослый, который пришёл на обеденный перерыв.
Остаток – 10 копеек – я приберегал «на вечер». Это означало либо «Зарянку», либо запас на следующий день, если вдруг всё в жизни пойдёт наперекосяк, а сладкого захочется немедленно.
Иногда же, особенно в дождливые дни, когда выходить никуда не хотелось, я устраивал себе домашний праздник. Брал сковородку, клал туда кусок сливочного масла, высыпал пару ложек сахара и ждал, пока всё это превратится в золотистую карамель. Потом заливал этой смесью хлеб – белый или серый, без разницы. Получался десерт, от которого пахло лучше, чем от любых пирожных: жареный сахар, растаявшее масло, тёплый хлеб… Простой рецепт счастья.
Иногда мне казалось, что в те годы кухня была не просто местом, где готовят еду, – это был целый исследовательский институт с экспериментальной лабораторией, а я в нём – юный кулинарный Менделеев.
Однажды мы с ребятами набрали в соседском огороде целый карман крыжовника. Он, кстати, был кислый – такой, что сводило щёки. Но я не растерялся: пришёл домой и решил превратить добычу в варенье. Обжарил ягоды с сахаром – причём с разбавленным, потому что полный стакан был в дефиците. Главное – не спалил сковороду. В результате вышла такая янтарная кисло-сладкая карамель, что даже мама была потрясена. Она записала мой рецепт в свою заветную тетрадь, куда обычно клеила вырезки из «Работницы» и «Крестьянки». Так я впервые попал в категорию «народных талантов» в собственной семье.
А через несколько дней случилось событие, которого ждали с волнением, сравнимым разве что с приездом самой Аллы Борисовны: в город приехал польский луна-парк. Мы с пацанами сбились в организованную наблюдательную группу и целыми днями паслись на площади, где рабочие монтировали аттракционы и расставляли киоски. Всё сверкало, мигало и пахло – в первую очередь сахарной ватой, жареными орешками и жарким летом.
Но главным сокровищем были не карусели. Главным были они – жвачки «Лёлек и Болек». С комиксом! На одной стороне – Лёлек стреляет в воздух, на другой – Болек ловит яблоко в ковбойскую шляпу. Каждый квадрат этой жвачки был маленьким заграничным паспортом.
Через пару дней после открытия парка ко мне в дверь позвонил Сашка. Вид у приятеля был такой, как будто он лично взял Берлин.
– Лёха, смотри, что я купил!!! – крикнул он с порога, показывая ладонь. Там, как реликвия, лежала жвачка. Красная, с синей окантовкой. Идеальная.
– О, почём? Дай попробовать! – Я рефлекторно протянул руку.
Сашка тут же спрятал сокровище за спину:
– Хитрый! Я за ней три часа стоял! 40 копеек отдал! Хочешь – покупай за полтора рубля!
Полтора рубля! За резинку! У меня таких денег и на день рождения не бывало. Просить у родителей – всё равно что просить спутник связи на балкон повесить.
Сашка ушёл торговать дальше, а я остался глотать слюну и завидовать. Он в итоге продал четыре пластинки по 40 копеек, пятую оставил себе и потом с важным видом выдувал пузыри в каждом дворе – как будто в них был не воздух, а мечты всех советских детей.
А мы… мы жевали гудрон.
Нет, это не метафора. Это был настоящий строительный гудрон. Жаркий, мягкий, пахнущий асфальтом и детским безрассудством. Мы откалывали куски на стройке, разогревали на солнце и жевали. Горький, вязкий, но зато можно было представить, что это польская резинка с яблочным вкусом.
Чёрные, липкие, с прилипшим к зубам гудроном и без тени сомнения в глазах. Потому что – что такое лёгкое асфальтовое отравление по сравнению с ощущением, будто ты жуёшь настоящую импортную жвачку, как в кино? Да это просто плата за роскошь.
Прошли годы. Многое утратило ценность: марки из «Золотой коллекции», фантики от «Каракума», самодельные рогатки. Но один навык остался со мной навсегда – умение превращать любую еду в деликатес, как каша из топора.
Эта способность пригодилась мне гораздо позже – в суровом антураже военной учебки в Переславле-Залесском. Войска связи, ранняя зима, кухня, пахнущая одновременно варёным мясом, сырой картошкой и безысходностью.
Сержанты ели быстро и шумно, как будто спешили укусить кого-то ещё. А потом, не дожидаясь, когда рота доест свой жиденький суп, резко кричали:
– Рота, встать, выходи строиться!
Есть мы, разумеется, не успевали. Но народная смекалка не дремала. Самые дальновидные наталкивали в карманы куски хлеба, как в последний раз. Хлеб постепенно превращался в сухари, а сухари – в валюту.
По субботам нас, как культурных людей, водили на киносеансы. В тёмном зале, где вместо попкорна шуршали шинельные рукава, мы смотрели бесконечную сагу «Освобождение».
– Алексеев! – раздавался шёпот сквозь ряды. – У тебя осталось?
Я, не отрывая взгляда от танкового наступления, передавал Саньке два сухарика. Он принимал их с благоговением, как будто это были не хлебные остатки, а ключи от сейфа.
Рассасывать чёрствый кусок хлеба в кинотеатре – удовольствие, которого не поймёт ни один гурман. А, между прочим, за это могли и наряд вне очереди выписать. Но ничего не пугало нас на пути к скромной гастрономической радости.
Во времена, когда жизнь вдруг решила взять паузу, и я остался без работы, у меня неожиданно открылся талант. Нет, не к рисованию или медитации, как можно было бы подумать, а к… кулинарии. Без шапочки, без мишленовских звёзд, но с энтузиазмом, которому мог бы позавидовать любой шеф с Таганки.
По телевизору шла передача «Званый ужин». Ведущий с фирменной ухмылкой представлял гостей, блюда и «развлечение дня», а я, как дисциплинированный ученик, записывал рецепты в тетрадку.
Каждый день превращался в гастрономический эксперимент. То – фаршированный болгарский перец, то – телятина в сливках, то вдруг, на пике вдохновения, – бананы, запечённые в беконе с томатным соусом.
– Лёша, а ты что-то готовишь? – спрашивала Лариса, заглядывая на кухню. – Пахнет вкусно…
– Бананы с беконом! – отвечал я с гордостью и лопаткой наперевес. – Под соусом. Как в четверг у участника передачи.
– О боже… – закатывала глаза Лариса. – А это съедобно?
Как показала практика – более чем. Блюдо исчезало со стола быстрее, чем я успевал выговорить слово «дегустация». Она, между прочим, потом сама тайком просматривала повторы передачи. Возможно, искала, чем меня удивить в ответ. А может – просто проверяла, с кого я списал.
С тех пор я многое перепробовал: солянки, штрудели, гратены. Но в итоге пришёл к главному. К простоте.
Теперь моё коронное блюдо – гречка. Я умею её так подать, что Лариса по субботам встаёт раньше, чем обычно, и появляется на кухне босиком, заранее предвкушая.
И когда сижу на веранде с тарелкой, полной простых, но любимых вещей, думаю:
«А может, это и есть настоящая кухня – когда от еды тепло не только в желудке, но и в душе, когда не важно, мраморная ли это говядина или вчерашняя гречка с маслом, – если тебе уютно, вкусно и никто не торопит».