Алексей Алексеев – Бизнес-классом до Мальдив. Fasten your seat belts (страница 3)

На второй завтрак пошли не торопясь. Лариса, как всегда, начала с овсянки. Её кулинарная верность каше неизменна, независимо от того, в какой части света мы находимся. Я выбрал яйца бенедикт, салат с зеленью и хороший крепкий кофе. Всё было на месте – вкус, аромат, ощущение правильного утра.

После завтрака мы с Ларисой погрузились в священный процесс ничегонеделания, нарушаемый лишь лёгким плеском воды. Вид открывался такой, что сразу хотелось подписать открытку самому себе с надписью: «Завидую».

Мы переговаривались не спеша, глядя на воду, на небо и на перспективу ничего не делать до вечера. Беседа, как это водится, незаметно свернула на еду. Мы торжественно решили заказать на ужин лобстера, фаршированного грибами. Я предложил – Лариса утвердила. Также в повестке дня значилось фуа-гра с запечённой грушей. Этот пункт был внесён по личной инициативе супруги, и никто не возражал.

Я вспомнил, как в прошлый раз мы познакомились с русским шеф-поваром, который когда-то работал на Патриарших. Он переехал на Мальдивы, но ухитрился сохранить даже такие рецепты, которые в здешнем климате казались почти мистикой: рассольник, пельмени с беконом и телячьими щёчками.

Рассольник подавали так, будто это был настоящий деликатес, а не блюдо из советской столовой. И всё же главной сенсацией для меня тогда стала не сама еда, а чувство, что родные вкусы могут неожиданно ожить посреди пальм и бирюзовой воды.

Пельмени я тогда не успел попробовать и до сих пор вспоминаю это как маленькую потерю – не катастрофу, конечно, но лёгкое ощущение упущенного гастрономического восторга.

Лариса и Алексей Алексеевы с шеф-поваром Акрамом на Мальдивах

Я хотел поделиться этой мыслью с Ларисой, и тут она неожиданно ушла в другое воспоминание, которое вспыхнуло таким же ярким образом.

– Помнишь, ты мне рассказывал про Сашку Орлова? – сказала она, устраиваясь поудобнее на шезлонге и прищуриваясь от солнца.

Я сразу оживился:

– Конечно, помню. Его отец тогда ставил брагу. Не самогон – именно брагу, такую, что должна была «дойти» до нужных градусов. Целый ритуал был: бутыль в углу, сверху надета перчатка, мы её между собой называли «коровья титька». Стоит, набухает, а потом вдруг – раз! – и поднимается вверх, значит, процесс пошёл.

Мы с ребятами вечно крутились рядом, казалось, будто наблюдаем за каким-то тайным алхимическим экспериментом. На вкус брага была горьковатой, терпкой и с запахом хлебного кваса. И вот, когда батя Саши выходил во двор, мы тихо наливали себе брагу, потом разбавляли водой оставшийся в бутыле напиток, чтобы никто не заметил.

– А потом, – продолжил я, – мы месяц спустя снова пришли к Сашке, а он смеётся: «Парни, батя уже пьёт, пьёт, а всё как вода, понять не может!» Мы тогда сидели и думали: ну всё, хватит нам химичить, а то ещё раскроемся.

Лариса засмеялась.

– Великая алхимия! – добавил я. – А теперь сидим на Мальдивах, пьём «Шабли» и ничего доливать не надо, – я поднёс бокал к губам. – Эволюция.

Белое вино подрагивало в бокале от лёгкого ветерка. Солнце пробивалось сквозь тент, Лариса сняла очки, лениво бросила их на столик и вдруг как-то задумчиво посмотрела в сторону океана.

– Странно, да? – сказала она тихо. – Раньше – бутыль за шкафом, теперь – винный холодильник с подсветкой. Но самые вкусные вещи были не в бутылках.

Я кивнул.

– А что для тебя было деликатесом в детстве? – спросил я. Не потому, что хотел поддержать беседу. Просто вдруг стало жаль, что она может закончиться.

– Клюква в сахаре, – выдала она сразу, без паузы. – Маленькие коробочки, папа привозил из командировок. Я себе разрешала по три штучки в день. Четвёртая – только если праздник. А жареная курица? – Глаза её заблестели.

Я усмехнулся и хотел уже ответить, но вместо слов в голове вспыхнула собственная картинка. Будто между нашими воспоминаниями протянулась ниточка – от клюквы и курицы прямо к моим детским «деликатесам». И вместе с этой ниточкой пришёл запах…

Откуда он взялся? То ли от горячего воздуха, то ли из памяти, но он ударил в нос – школьная столовка. Металлические подносы, стаканы, компот ещё пыхтит после кипячения.

С этим запахом – будто вдыхая его по-настоящему – я оказался снова в детстве. Перед глазами всплыл большой Ижевский пруд. Порой нам казалось, что вдалеке маячат мачты кораблей и нам с друзьями срочно надо туда – на абордаж, в юнги, в приключения.

– Лёш, погнали за ракушками? – говорил Сашка, напяливая на плечо свой старый рюкзак.

– Ага. У мамы стрельну тридцать копеек, – отвечал я.

Этого хватало на катер туда-обратно. Маленький речной теплоход, пахнущий мазутом, отвозил нас на другой берег. Там начинался сосновый бор, густой и живой, как на картинах Шишкина. Мы строили шалаш, обложенный смолистыми ветками, и устраивали «экспедиционный лагерь».

Сначала шли за ракушками. Снимали кеды, закатывали штанины и бродили по кромке воды, где песок ещё держал тепло, а волны обнимали щиколотки. Волны приносили ракушки к берегу, оставляли в песке, чуть припорошив. Это были беззубки – угольно-чёрные, с тонкими золотыми прожилками, гладкие, как будто их кто-то натёр до блеска. Мы искали их ногами, вслепую, будто играли в лотерею. Каждый шаг – билет, каждая находка – выигрыш.

– Смотри, целых три! – кричал Серёга, весь мокрый по колено. – Может, с жемчужинами?

Жемчужин, конечно, не было. Но внутри – мясо. Нежное, чуть солоноватое. Особенно вкусное, если его поджарить. Мы клали ракушки прямо на угли, они тихо потрескивали и раскрывались, как живые. Щепкой выковыривали то, что было внутри, нанизывали на прутики, будто шашлычки, и жарили. Без соли, без специй – и всё равно это был пир. Нет, не гастрономический – настоящий, пацанский, первобытный. И, ей-богу, никакой лобстер с грибами рядом не стоял.

Потом брали марлю и шли ловить рыбу. Рыбёшка была мелкая, с палец, а если фарт – с два. Ловили молча, сосредоточенно, будто проводили важную операцию. Жарили на тех же углях. Хрустели жареной чешуёй, запивали водой из фляжки и закусывали сухарём из чёрного хлеба. Хруст стоял такой, что на том берегу было слышно.

Потом ложились на песок – горячий, как сковорода, на которой только что жарили ту самую рыбёшку, и вели себя вполне достойно: молчали. Всё, что следовало сказать миру, уже было сказано хрустом жареной чешуи. Оставалось только смотреть вверх, на облака, подозрительно похожие на драные подушки, и ждать, когда на горизонте появится дирижабль с надписью «счастье». Он, правда, не появлялся, но никто особенно не расстраивался.

Так выглядел идеальный день советского ребёнка: голоден – поел, устал – лёг, думает – значит, жив.

Но если и существовало в природе нечто, превосходящее по степени блаженства рыбку на прутике, так это Новый год. Потому что именно тогда происходило главное: тебе вручали Подарок. Внутри – волшебство. Один мандарин (всегда слегка помятый, но ароматный), несколько карамелек, ирисок и конфет с громкими именами вроде «Мишка на Севере», «Красная Шапочка» и «Белочка».

Распаковка происходила с серьёзностью, достойной археологических раскопок. Я усаживался на диван, делал лицо сосредоточенного знатока и, затаив дыхание, начинал сортировку: ириски и барбариски – в сторону оперативного поедания, шоколад – в зону стратегических запасов. Зефир в шоколаде хранился дольше всех, как символ роскоши и терпения. Никогда не ел его первым, чтобы не показать слабость характера.

– Лёша, Таня, давайте к столу! Проводим старый год, – раздавался голос мамы, и всё таинство конфетной сортировки мгновенно превращалось в гастрономическую атаку.

А на столе уже шёл парад кулинарных достижений. В центре возвышалась тарелка пельменей – не заводских, а ручной лепки, с краями, залепленными маминым пальцем. Рядом томилась открытая баночка шпрот, а в салатнице – «Мимоза», слоистая, с обязательной шапочкой из тёртого яйца и моркови.

Всё было наготове: Старый год стоял в прихожей с чемоданом, а Новый уже стучался в дверь с авоськой надежд. Никто, по правде, не мог сказать, кто из них окажется лучше – но оба получали почёт по полной программе: одного провожали с благодарностью, другого встречали с детским восторгом в глазах.

Пока взрослые чокались, обсуждали планы на будущее и снова чокались, мы – дети, возвращались к делам по-настоящему важным – продолжали инвентаризацию сладкого.

Но, если быть честным, – сладкая жизнь у нас начиналась вовсе не с курантов.

Моё детство было в буквальном смысле сладким.

Алексей Алексеев

И не образно, как пишут в рекламных проспектах, а буквально – с обёртками в карманах, липкими пальцами и вечным вопросом: «Съесть сразу или растянуть на завтра?»

– Тёть Лен, мне как обычно, – важно заявлял я продавщице магазина «Продукты».

Тётя Лена – женщина добрейшая, с кудрями, способными выдержать ураган, неизменно встречала меня с улыбкой.

– О, Лёш, неужто снова разбогател? – приговаривала она. – Ну давай свой капитал, насыплю твоих батончиков. Только не говори, что маме.

Батончики были скромного вида, стоили 19 копеек за 100 грамм – сумма, абсолютно посильная юному инвестору в радость. Во дворе у нашего дома стояла скамейка – старая, с облезлой краской и железными подлокотниками, которые всегда были либо обжигающе горячими, либо ледяными, в зависимости от сезона. Я устраивался на ней поудобнее, раскрывал кулёк и начинал медленно есть, по одной конфете, смакуя каждую.