Александра Ветрова – Считать шрамы. Ждать у ворот (страница 2)

Мойра шагнула вперёд. Теперь она стояла так близко, что Финн видел каждую веснушку на её переносице. Семь штук. Он сосчитал.

— Пешка? — Она взяла его левую руку — ту, что дрожала. Прижала к своей груди. Сердце билось часто, но ровно. — Пешка не идёт через всю страну зимой, чтобы сказать убийце правду в лицо. Пешка не рожает мёртвого ребёнка и не носит траур по человеку, которого ненавидит.

Она отпустила его руку.

— Я пришла не за кровом, Финн. Я пришла за правдой. Ты убил его из-за меня или из-за себя?

За окном каркнул ворон. Два раза.

Финн посмотрел на её левое запястье. Родинка-созвездие была на месте.

— Оба варианта — правда, — сказал он. — И ни один не делает меня лучше.

Она кивнула. Повернулась и пошла к двери. У порога остановилась.

— Я останусь до весны, — сказала она, не оборачиваясь. — Не ради тебя. Ради себя. Я устала быть чьей-то.

Дверь открылась, впустив клуб холодного воздуха с запахом мокрой соломы. И закрылась.

Финн остался стоять у окна. В правой руке он всё ещё сжимал прогнутую кружку. Виски капало на пол, смешиваясь с соломой и пылью.

Он вдруг понял, что не спросил её, почему у неё сломаны ногти на левой руке. И почему она приехала на старой лошади с вытертой холкой — такой, на которой не ездят зимой, если есть выбор.

Он понял, что не хочет знать ответ.

Но он знал, что узнает.

Потому что она была права: она не была пешкой. Пешки не возвращаются.

За окном падал снег. Такой редкий и сухой, что он не таял на земле — он лежал, звеня, как битое стекло. Финн Мактавиш стоял у окна и считал снежинки, потому что считать кости своей жизни было уже невыносимо.

Внизу, в комнате для гостей, Мойра Мактавиш (вдова) развязывала узел на поясе. В узле был зашит кинжал. Она не сказала ему, зачем. Она ещё скажет. Завтра. Или через неделю.

А пока снег падал, и старый замок скрипел, как больной, и где-то в башне плакал ребёнок — не её, не его, чужой, — и Финн вдруг вспомнил, что забыл спросить главное:

«Ты простила меня?»

Но он не спросил. Потому что боялся ответа. Потому что знал: правильный ответ убьёт его быстрее, чем меч брата.

А она ждала.

Глава

2

. Та, кто шьёт кинжалы

Три дня спустя

Снег перестал на второе утро. На третье ударил мороз такой силы, что птицы падали с неба замертво.

Финн стоял у окна в большой зале и смотрел, как дым из труб замка стелется не вверх, а вниз, стелясь по земле, будто ища убежища от холода. Температура упала так, что влажное дерево трескалось в очагах, стреляя искрами.

— Лэрд, — Дункан вошёл без стука. На правой культе у него была надета кожаная нашлёпка — новое изобретение местного кузнеца. Пахло от капитана дёгтем и старым потом. — Аргайл прислал человека.

Финн не обернулся.

— Один?

— С ним четверо. Все на конях. У одного на левой руке нет мизинца. У другого татуировка на шее — змея, кусающая свой хвост. Дорогие наёмники.

— Впусти. В малый зал. И вели Мэгги принести эля. Не лучшего.

Дункан кивнул и вышел. Финн посмотрел на свои руки. Левая дрожала сильнее обычного. Он сжал её в кулак, потом разжал. Повторил три раза. Не помогло.

Малый зал находился в северной башне. Там не было окон — только бойницы, через которые дуло так, что пламя свечей ложилось горизонтально. Финн выбрал это место не случайно. В тесноте и холоде гости говорят быстрее и меньше торгуются.

Он вошёл, когда его люди уже расселись. Пятеро. Тот, без мизинца на левой руке, оказался глашатаем — низкорослый, с маслянистой кожей и родимым пятном под правым ухом, похожим на прожжённую дыру. Второй, со змеёй на шее, сидел, положив ногу на ногу. На левой щиколотке у него блестела серебряная цепочка — странное украшение для мужчины.

— Лэрд Мактавиш, — глашатай говорил с южным акцентом, растягивая гласные. — Его светлость лорд Аргайл шлёт вам своё почтение и напоминает, что прошло уже три луны с тех пор, как он просил вас присоединиться к его делу.

Финн сел на табурет — самый низкий в комнате. Так он оказывался ниже гостей. Это заставляло их наклоняться и терять равновесие — физическое и психологическое.

— Передай его светлости, — сказал Финн, — что в моём замке текут крыши, люди болеют лихорадкой, а урожай в прошлом году сгорел. Мне не до его дел.

Глашатай улыбнулся. Улыбка была влажной, как сырое мясо.

— Его светлость знает про крыши. И про лихорадку. И про урожай. Именно поэтому он предлагает вам помощь. Четыреста фунтов серебром. Тридцать вооружённых людей. И защиту от короны, когда… — он сделал паузу, — когда всё это закончится.

— А чего хочет его светлость взамен?

Глашатай облизнул губы. Язык у него был неестественно красным — Финн подумал, что мужчина, возможно, жевал корень марены, чтобы скрыть болезнь.

— Ваш замок. Как перевалочный пункт. И вашу подпись под документом, где вы признаёте короля Якова законным правителем Шотландии.

В комнате стало тихо. Слышно было, как в бойнице завывает ветер — тонко, как больной ребёнок.

Финн встал. Боль в левом колене была такой, что перед глазами вспыхнули белые точки. Он не подал вида.

— Скажи его светлости, — он подошёл к глашатаю вплотную. Теперь тот был ниже его на полголовы, — что я подумаю. Через неделю. А пока — эль и соль из моих запасов. И чтобы к закату ваши кони были за воротами.

Глашатай открыл рот, чтобы возразить. Финн положил левую руку ему на плечо — ту, что дрожала. Дрожь передалась мужчине. Тот побледнел.

— К закату, — повторил Финн. — Или я прикажу закопать вас в снег по шею. К утру вы замёрзнете. Не быстро. Очень медленно.

Глашатай проглотил воздух. Кивнул.

Через час они уехали.

Финн стоял у ворот и смотрел, как пять всадников исчезают в белой дымке. Снег больше не падал, но ветер поднимал старый, и он кружился столбами, похожими на призраков.

— Четыреста фунтов, — сказала Мойра.

Он не слышал, как она подошла. Она стояла справа, накинув на плечи меховую накидку — старую, лисью, с проплешиной на левом рукаве. Волосы сегодня были распущены. Финн заметил, что на правом виске у неё седой клок. Раньше не было.

— Ты подслушивала.

— Я приносила эль. — Она не отвернулась. — Четыреста фунтов — это много. Ты мог бы починить крыши. Нанять врача. Купить новую лошадь вместо той, что охромела на прошлой неделе.

— А взамен отдать замок якобитам. И повеситься через год, когда англичане выиграют.

— Ты так уверен, что они выиграют?

Финн повернулся к ней. Ветер бросил в лицо горсть снежной крупы. Он не зажмурился.

— Я уверен только в одном, Мойра. В том, что если я выберу чью-то сторону, то проиграю. Всегда. Я выбирал сторону брата — проиграл тебя. Выбрал сторону короны — проиграл ногу. Не хочу больше.

Она молчала. Потом протянула руку и коснулась его левого запястья — там, где шрам от ожога.

— А мою сторону ты когда-нибудь пробовал выбрать?

Он отшатнулся. Не потому, что испугался. Потому что её пальцы были тёплыми. Такими тёплыми, что он забыл, как это — когда к тебе прикасаются без желания ударить или обмануть.

— Иди в дом, — сказал он глухо. — Замёрзнешь.

— Ты тоже, — ответила она и ушла.

В тот вечер Финн не спал.