Александра Ветрова – Считать шрамы. Ждать у ворот (страница 1)

Александра Ветрова

Считать шрамы. Ждать у ворот

Глава

1

. Тот, кто считает кости

Замок Гленросс, Шотландское высокогорье, 1689 год

Он проснулся от того, что пальцы левой руки свело судорогой.

Сведённые сухожилия тянули мизинец к ладони — туда, где когда-то горела клеймёная кожа. Финн Мактавиш сел на топчане, не открывая глаз. Сначала — проверить дыхание. Вдох. В лёгких хрип, как от сырой шерсти. Выдох. Потом — коснуться правой щиколотки. Там, где кость когда-то вывернулась наружу, теперь торчал неправильный бугор. Он надавил — боль пришла знакомая, с металлическим привкусом на языке.

Только после этого Финн открыл глаза.

Сквозь щель в ставнях пробивался свет, похожий на гной. Февральское утро в Гленросе не пахло — оно кусалось. Запах мокрого камня, торфяного дыма и чего-то кислого из кухни, что варилось уже третьи сутки. Температура в комнате стояла такая, что пар изо рта выходил клочьями.

Он поднялся. Левое колено хрустнуло, как сухой сук.

В зеркале из полированной стали — единственная роскошь, которую он позволил себе после возвращения — отразился мужчина, которому давали тридцать пять, но который выглядел на все пятьдесят. Левый глаз на миллиметр выше правого — след от удара дубиной в пятнадцать лет, когда отец учил его «держать удар». Кожа на скулах стянутая, пергаментная. Шрам от ожога на левом запястье — свечной воск, капавший три часа подряд, пока он не сказал имя.

Финн отвернулся от зеркала. Он не считал это мужеством. Он считал это бухгалтерией.

Каждое утро он проверял тело, как купец проверяет товар: что сломалось за ночь, что ещё терпит. Потом надевал чёрный килт, который не менял три недели, и сапоги с разной высотой каблуков — правая нога короче левой на полдюйма, с тех самых пор, как лошадь упала в овраг под Инвернессом.

Тридцать семь лет. Тридцать семь шрамов. Он пересчитал их прошлой зимой, когда снег завалил дверь и не было выхода три дня.

Финн Мактавиш был живым напоминанием о том, что война не заканчивается, когда опускают меч. Она заканчивается, когда перестаёшь дышать.

Он спустился по лестнице, которая вилась внутри южной башни. Каждая ступень была стёрта посередине — ногами десяти поколений. Пахло плесенью, старым мёдом и страхом. Последнее — его собственным, хотя он никогда не признал бы этого вслух.

Страх был не перед смертью. Страх был перед тем, что сегодня снова придёт посыльный от лорда Аргайла.

Большой зал встретил его запахом овсянки и детскими криками. У очага возились двое — Мэгги, кухаркина дочь, и маленький Там, сын конюха. Девочка тыкала в мальчика пальцем, на котором не хватало ногтя — оторвала в дверях амбара. У Тама на левой щеке родимое пятно в форме кленового листа.

Финн прошёл мимо, не поздоровавшись. Они привыкли.

— Лэрд, — голос догнал его у дверей кладовой. Дункан, его капитан, стоял, прислонившись к косяку. Левую бровь рассекал старый рубец, отчего лицо казалось постоянно удивлённым. На правой ладони недоставало двух пальцев — мизинца и безымянного, отрубленных топором при Киллекранки.

— Что ещё? — Финн взял с полки кусок чёрствого хлеба. Отломил зубами. Жевал долго — челюсть болела после той драки в таверне три месяца назад.

— Женщина. — Дункан почесал культю об штанину. — У ворот. Говорит, ты её ждёшь.

Финн остановил жевание. В глотке застряла сухая корка.

— Имя.

— Говорит, Мойра.

Он выплюнул хлеб в очаг. Тот зашипел, вспыхнул.

Восемь лет назад он знал одну Мойру. Она пахла вереском и мокрой шерстью. На левом запястье у неё была родинка, похожая на созвездие Кассиопеи. Она смеялась так, что у неё дрожала перегородка носа — Финн замечал это, когда целовал её.

Он не посылал за ней.

— Впусти, — сказал он и добавил, повернувшись к Дункану: — И приготовь виски. Не тот, что мы пьём. Тот, что в дубовой бочке.

Дункан приподнял бровь с рубцом. Спросить не спросил. Вышел.

Финн остался один в полутьме кладовой. Запах соли, сушёной трески и времени. Он посмотрел на свои руки — левая дрожала всегда, когда он волновался, и сейчас дрожь была такой, что он не смог бы удержать ложку.

Женщина, которую он не ждал. В замке, который он не хотел. В день, когда не хотел ничего, кроме покоя.

Он вышел во двор как раз, когда она спешивалась.

Лошадь была старая, с вытертой холкой. Сама Мойра — он узнал её по походке: сначала носок левой ноги, потом пятка правой. Она шла так, потому что в детстве упала с лестницы и с тех пор чуть волочила правую ступню.

Волосы — рыжие, как у всех Маккензи, — были стянуты в узел, но одна прядь выбилась и лежала на щеке. На правой щеке, где когда-то не было ничего, а теперь красовался шрам — тонкая белая линия от скулы до подбородка, как след от лезвия.

На левом указательном пальце — мужское кольцо. Финн узнал герб: Мактавиш. Его собственный герб. То кольцо он отдал брату в шестьдесят пятом.

— Финн, — сказала она. Голос не изменился — низкий, чуть с хрипотцой, как если бы она всю жизнь курила вереск. — Твой брат мёртв.

Она не сказала «мне жаль». Не отвела глаз.

Финн смотрел на её шрам. Потом на кольцо. Потом снова на шрам.

— Знаю, — сказал он. — Я сам его убил.

Внутри замка было теплее, но ненамного. Мойра скинула плащ — грубой шерсти, с заплатой на левом рукаве — и села на скамью, которую Финн указал. Не ту, что ближе к огню. Ту, что у стены. Он не хотел видеть её лицо в полном свете.

Дункан принёс виски в оловянных кружках. Поставил и ушёл, неслышно ступая по соломе.

— Ты не удивлён, — сказала Мойра. Она держала кружку обеими руками — Финн заметил, что ногти на левой руке сломаны, а на правой — нет. — Должно быть, знал.

— Догадывался. — Он не пил. — Он хотел замок. Всегда хотел. И всегда знал, что я не отдам.

— Он нашёл меня через год после… — она запнулась, — после того, как ты ушёл.

Восемь лет назад. Финн помнил ту ночь. Дождь, который шёл косо, хлестал в лицо. Она стояла на пороге его комнаты в замке отца. На ней была рубашка, которая сползала с левого плеча. Он помнил запах — не духов, а её собственный, смесь молока и мятного корня.

— Ты женился на нём, — сказал Финн. Это был не вопрос.

— Он сказал, что ты погиб при Фолкерке. — Мойра сделала глоток. Горло дрогнуло. — Прислал твой меч. С зазубриной на лезвии — ту, что ты получил, когда рубил дрова в пятнадцать. Я узнала.

Финн молчал. В очаге провалилось полено, взметнулся сноп искр.

— Я родила ему сына, — продолжила она. — Через год. Мальчик умер на третью ночь. Лёгкие были слабые. Он кричал так, что у меня кровь пошла из ушей. А потом замолчал.

Она поставила кружку. Пальцы — на левой руке дрожали, на правой — нет. Финн понял, что дрожь была не от холода. Она боялась.

— Уильям, — имя брата он выплюнул, как кость, — он был там?

— Он сказал, что божья воля. — Мойра подняла глаза. Цвета торфяной воды, с золотыми крапинками вокруг зрачков. — И что я могу попробовать ещё раз. А потом он ударил меня. Вот здесь. — Она коснулась шрама на щеке. — Ножом для бумаги. Сказал, что так я буду помнить, что моё тело принадлежит ему.

Финн сжал кружку так, что олово прогнулось. Виски плеснуло на руку.

— А потом ты убил его, — сказала она. — Три недели назад. Ударом в спину. Я права?

— В живот, — поправил Финн. — Он стоял на коленях и просил пощады. Я дал ему три секунды. На третьей вошёл под рёбра снизу.

— Зачем?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый, как влажная шерсть.

Финн поднялся. Боль в левом колене была острой, но он не подал вида. Подошёл к окну, где ставня была приоткрыта. В щель дул ветер, пахло снегом и дальними болотами.

— За то, что он взял тебя, зная, что ты моя, — сказал он, не оборачиваясь. — За то, что он заставил меня выбирать между ним и тобой восемь лет назад. И за то, что он был трусом. Мактавиши не рожают трусов.

Она засмеялась. Смех был сухой, как прошлогодний лист.

— Ты убил брата из-за гордости. А теперь я здесь. Вдова твоего брата. С пустыми руками и с вестью, которая тебе не нужна. — Она встала. — Что дальше, Финн? Ты выгонишь меня в снег? Или оставишь в комнате для гостей, где пахнет мышами?

Он обернулся.

Свет из щели падал на половину её лица. Ту, где был шрам. Другая половина тонула в тени. Она стояла, чуть наклонив голову влево — привычка, которую Финн помнил. Так она слушала музыку. Или ждала поцелуя.

— Ты пришла не за кровом, — сказал он. — Ты пришла за ответом. Вот он: я не жалею. Он заслужил смерть. Но я жалею, что ты оказалась между нами. Ты была пешкой. И осталась пешкой.