Александра Ветрова – Считать шрамы. Ждать у ворот (страница 3)

Он сидел в своей комнате, у маленького очага, который почти не грел. На столе лежала карта — старая, пергаментная, с пятнами от вина и крови. На ней были отмечены дороги от Гленросса до Эдинбурга. Четыреста фунтов. Тридцать человек. И замок, который он получил от отца, который получил от своего отца, и так до тех пор, пока Мактавиши не стали такими же древними, как эти холмы.

Финн провёл пальцем по линии, обозначающей реку Келти. В детстве он тонул в этой реке. Брат вытащил его. Уильям, который потом женился на его женщине. Уильям, который лежал сейчас в сырой земле с дырой под рёбрами.

Он убил брата. Это был факт. Как то, что его левая нога короче правой. Как то, что он боится собак — с тех пор, как в десять лет его загнала в угол свора охотничьих псов.

Он не чувствовал раскаяния. Он чувствовал пустоту.

И ещё — странное, тянущее чувство, когда он думал о Мойре. О том, как она стояла у ворот с распущенными волосами. О том, что она не спросила про Аргайла. О том, что у неё в узле на поясе было что-то твёрдое, и она прикрывала это рукой.

В дверь постучали. Три удара. Коротких. Быстрых.

— Войдите.

Это была она. В ночной рубашке — грубой, льняной, с заплаткой на левом боку. Босиком. Финн заметил, что ногти на её ногах были сломаны так же, как на левой руке. И ещё — на правой лодыжке свежий синяк, жёлто-зелёный, как старая бронза.

— Не спится, — сказала она. — В моей комнате мыши. Они шуршат так, будто читают книгу.

— У нас нет книг.

— Вот именно. А мыши шуршат.

Она вошла, села на край его кровати. На расстоянии вытянутой руки. Финн смотрел на неё, и ему казалось, что он видит два лица: то, восемнадцатилетнее, смеющееся, с дрожащей перегородкой носа, и это, тридцатилетнее, со шрамом и седым клоком.

— Ты пришла не из-за мышей, — сказал он.

— Нет. — Она подтянула колени к подбородку. — Я пришла спросить. Тот кинжал, которым ты убил Уильяма… что с ним?

Финн замер. В очаге догорали угли. Температура в комнате упала так, что изо рта пошёл пар.

— Почему ты спрашиваешь?

— Потому что его нет. — Она посмотрела прямо на него. — Уильям всегда носил этот кинжал. Рукоять из моржовой кости. Лезвие с зазубриной. Ты забрал его после… после того, что сделал?

Финн покачал головой.

— Я оставил его в теле брата. Так требует честь.

— А я тебе говорю — его нет. Я была на похоронах. Я видела тело. Кинжала не было.

Они молчали. Угли шипели. Где-то далеко в башне плакал ребёнок — тот самый, чужой, которого Финн слышал в первую ночь.

— Значит, кто-то забрал, — сказал он наконец. — Кто-то, кто был там после меня.

— Или до тебя, — ответила Мойра. — Ты подумал о том, что Уильяма убил не ты?

Финн встал так резко, что табурет опрокинулся. Боль в колене взорвалась, но он не обратил на неё внимания. Он подошёл к ней, взял за подбородок — осторожно, большим и указательным пальцами, как берут хрупкую вещь.

— Я помню, как вошёл в него ножом, — сказал он. — Я помню, как кровь брызнула мне на руку. Горячая. Липкая. Я помню, как он упал. Я убил его, Мойра. Не сомневайся.

— Тогда где кинжал?

Он отпустил её. Отошёл к окну. За толстым стеклом — пузырчатым, неровным — виднелась только тьма и редкие снежинки, которые ветер бил о ставни.

— Этого я не знаю, — сказал он. — Но узнаю.

— Как?

Финн повернулся. В темноте его левый глаз — тот, что выше правого — блестел, как у волка.

— Я спрошу у того, кто был с ним в ту ночь. У человека, который принёс мне весть о смерти брата. У твоего слуги. Где он?

Мойра побледнела. Даже в темноте Финн увидел, как кровь отхлынула от её лица, как побелел шрам на щеке.

— Его убили, — сказала она. — На следующий день после похорон. В переулке в Эдинбурге. Ему перерезали горло. Вот так.

Она провела пальцем по своей шее — от левого уха до правого.

— И ты молчала три дня?

— Я ждала, когда ты спросишь.

Финн посмотрел на её руки. Левая дрожала. Правая — нет. В правой она сжимала что-то, спрятанное в складках рубашки.

— Что у тебя? — спросил он.

Она разжала пальцы.

На ладони лежал кусок ткани — чёрный, шёлковый, вышитый серебряной нитью. Финн узнал герб: орёл, раздирающий змею.

Герб Аргайла.

— Это было в руке у слуги, когда его нашли, — сказала Мойра. — Он зажал это перед смертью.

Финн взял ткань. Шёлк был холодным, скользким, как змеиная кожа. Пахло от него лавандой — женскими духами.

— Аргайл, — сказал он медленно. — Мой брат работал на Аргайла?

— Твой брат продал тебя Аргайлу восемь лет назад. — Мойра встала. Теперь она была так близко, что Финн слышал её дыхание — частое, с присвистом. — Он обещал ему Гленросс, если тот поможет убрать тебя с дороги. Но ты выжил. А потом вернулся. И убил его. Только вот Аргайл думал, что Уильям убьёт тебя первым. И когда это не случилось…

— Он убрал свидетеля, — закончил Финн. — Слугу.

Она кивнула.

В комнате было холодно. Финн снял с плеч свой плащ — грубой шерсти, пахнущий дымом и конским потом — и накинул ей на плечи. Она не сказала спасибо.

— Зачем ты мне это говоришь? — спросил он. — Ты могла бы продать эту ткань Аргайлу. Или уехать. Или просто молчать.

Мойра подняла голову. Её глаза — цвета торфяной воды — блестели. От слёз? Или от огня?

— Потому что, Финн Мактавиш, — сказала она, — я хочу, чтобы ты жил. Не ради меня. Ради себя. Потому что если ты умрёшь, то кто расскажет правду о том, что Уильям был не жертвой, а заговорщиком? Кто защитит этих людей? — она махнула рукой в сторону стены, за которой спал замок. — Кто починит крыши?

Он молчал. Долго. Так долго, что она уже повернулась к двери.

— Останься, — сказал он.

Она замерла.

— Здесь. В этой комнате. Холодно. Мыши.

Он не смотрел на неё. Смотрел на огонь, который почти погас.

— Ты боишься, — сказала она не вопросом.

— Да, — сказал он. — Я боюсь. Не Аргайла. Не смерти. Я боюсь, что если ты уйдёшь сейчас, то я снова останусь один. А я устал быть один.

Она вернулась. Легла на его кровать — поверх одеяла, в плаще, в котором была. Он сел на пол, прислонившись спиной к стене. Между ними было три фута. И восемь лет.

— Ты так и будешь сидеть? — спросила она в темноту.

— Я сплю сидя, — ответил он. — Сломанные рёбра. Если ложусь — не могу дышать.

Она помолчала.

— У меня тоже сломано ребро. Левое, нижнее. Месяц назад. Упала с лестницы. Или меня толкнули. Не помню.

Финн закрыл глаза. В темноте он слышал её дыхание. Оно было неровным. И где-то на грани слышимости — плач того чужого ребёнка. Он всё ещё плакал.

— Завтра, — сказал Финн, — я пошлю людей в Эдинбург. Узнать, кто убил твоего слугу.