Александра Ветрова – Любовь вслепую. Поцелуй в темноте (страница 1)

Александра Ветрова

Любовь вслепую. Поцелуй в темноте

ЛЮБОВЬ ВСЛЕПУЮ. ПОЦЕЛУЙ В ТЕМНОТЕ

роман

Пролог. Слепая зона

Я всегда думала, что темнота — это дефицит. Отсутствие. Недостаток света, который можно восполнить вспышкой, лампой, долгой выдержкой.

Я ошибалась.

Темнота — это избыток. Избыток всего, чего ты боишься увидеть. Она не пустая, она переполненная — чужими дыханием, чужими пальцами, чужим будущим, которое ты не выбирала, но приняла, потому что боялась, что своего не заслуживаешь.

Меня зовут Вера. Мне двадцать восемь. Я фотограф документального кино — снимаю свет так, чтобы он ложился на лица как правда. Но это ремесло, а не диагноз. Диагноз в том, что я перестала видеть разницу между «не хочу» и «боюсь».

Восемь лет назад умерли мои родители — авария на трассе, лобовое, скорая приехала через сорок минут. Мне было двадцать. Я училась на оператора во ВГИКе, снимала курсовую про рыбаков на Байкале. Отец звонил за час до вылета: «Верка, мы к тебе в гости в субботу». Мать ворчала на фоне, что он не спросил её, и я смеялась.

Они не прилетели.

Я не была на похоронах — не успела. Интернат для одарённых детей, куда меня сдали в девять лет (родители работали вахтой на Севере), научил меня одному: плакать надо в подушку и без звука, чтобы соседки по комнате не слышали. На похоронах я не плакала. Я снимала — одногруппник попросил сделать репортаж о церемонии для курсовой. Я снимала чужие слёзы крупным планом и думала: «Вот так выглядит горе, когда оно не твоё».

Потом я перестала снимать. Перестала замечать. Я вышла из института с красным дипломом и белым шумом в голове. И когда на съёмочной площадке меня познакомили с Андреем — хирургом, старшим сыном известной семьи, красивым, спокойным, который не задавал лишних вопросов, — я подумала: «Вот он. Якорь. Место, где можно не чувствовать».

Он сказал: «Ты мне нравишься. Ты понимаешь, как надо».

Я должна была услышать в этой фразе тревожный звонок. Я не услышала.

Через год он сделал предложение в ресторане «Турандот» — при свечах, с оркестром, с кольцом, которое стоило как моя первая машина. Я сказала «да», потому что это было правильно. Потому что мать Андрея, Елена Васильевна, одобрила меня (сирота без обременений, художественное образование, не вульгарна), потому что отец Андрея, профессор Т., похлопал меня по плечу и сказал: «Хорошая девочка», потому что Андрей… Андрей был человеком, который не заставлял меня чувствовать.

И это было самое страшное, что я могла тогда выбрать.

Теперь — за три дня до свадьбы — я сижу на подоконнике своей съёмной квартиры на Пресне, курю в форточку (он не знает, что я курю, я скрываю это восемнадцать месяцев, как скрывают любовника), и смотрю на огни Сити. Сквозь стекло они выглядят как размытая экспозиция — слишком много света, ни одного лица.

Я должна уйти.

Не от Андрея — от себя прежней. От той Веры, которая говорит «хорошо», когда хочет закричать. Которая выбирает молчание вместо правды, потому что правда больно падает, а молчание просто висит.

Я достаю телефон. Набираю сообщение Андрею: «Я не могу выйти за тебя. Прости». Пальцы зависают над кнопкой «отправить».

И в этот момент входит входящий звонок.

Андрей.

— Верунь, — его голос — бархат, анестезия, — ты где? Я заеду через час, поедем на ужин к родителям. Сюрприз будет.

— Какой сюрприз? — спрашиваю я. Мои пальцы всё ещё над сообщением.

— Увидишь. Ты же любишь сюрпризы.

Я не люблю сюрпризы. Я люблю контроль. Я люблю, когда всё освещено и видно, куда наступать. Но я говорю:

— Хорошо. Жду.

Нажимаю «отмена». Сообщение исчезает в черновиках.

Я не знаю тогда, что это был мой последний шанс выйти из темноты до того, как она накроет меня с головой. Что ровно через шесть часов я встречу человека, который не будет говорить «хорошо», «правильно» или «надо». Который будет пахнуть дождём и табаком и который спросит меня: «Назови три вещи, которые ты в нём любишь? Не качества из резюме. А те, от которых немеют пальцы».

Я не смогу ответить.

И тогда он протянет руку.

И тогда я положу свою ладонь в его.

И мир, который я так тщательно выстраивала — с правильным освещением, правильными интервалами, правильной ложью — рассыплется, как пересвеченный кадр, в котором ничего не разобрать, кроме одного: я живая.

Я всё ещё живая.

И это самое опасное, что может случиться с женщиной за три дня до свадьбы.

Часть первая. Та, кто не видит

Глава 1. Дом на воде

Я ненавижу этот дом за то, что он идеальный.

Дом семьи Т. стоит на сваях прямо в заливе — в получасе езды от Звенигорода, но кажется, что это другой мир, где нет пробок, нет мусорных баков, нет жизни в её неприбранном виде. Архитектор — приглашённый голландец, бетон, стекло, тишина. Осенью вода под домом становится свинцовой, а стёкла отражают небо так, будто дом парит. Родители Андрея купили этот дом двенадцать лет назад, когда Даниил — старший сын — ещё учился в ординатуре и считался гордостью семьи.

Теперь о Данииле не говорят.

— Он не приедет, — сказал Андрей по дороге, сжимая руль своего чёрного «Мерседеса». — Он вообще не приезжал восемь лет.

— А сюрприз?

— Сюрприз потом. Не порти.

Я смотрела на мелькающие за окном деревья — берёзы, осины, редкие сосны — и думала о том, что восемь лет — это как жизнь кошки. Или как срок, за который можно забыть человека. Или нельзя.

Дом встретил нас запахом хвои и воска. Елена Васильевна — мать Андрея — вышла на крыльцо в шерстяном платье цвета бордо, с идеальной стрижкой и идеальной улыбкой.

— Верочка, детка, иди сюда. Ты похудела? Андрей, ты её не кормишь?

Она чмокнула меня в щеку — губы сухие, как гербарий. Я улыбнулась своей дежурной улыбкой, той, что ставила на автомат ещё в интернате, когда воспитательница говорила «улыбнись, Вера, ты же девочка».

— Здравствуйте, Елена Васильевна.

— Сколько раз говорить — мамой. Ты теперь почти дочь.

Она сказала это «почти» как хирург — аккуратно отделив здоровое от больного. Я ей не дочь. Я правильно подобранный аксессуар к младшему сыну, который должен родить наследников и не позорить фамилию.

Из дома вышел профессор Т. — отец — в домашнем свитере, с газетой под мышкой. Он обнял Андрея, кивнул мне:

— Вера. Как работа?

— Хорошо, спасибо.

— Съёмки?

— Закончила один документальный проект. Теперь монтаж.

— Хорошо, хорошо, — он уже смотрел куда-то мимо, потому что разговор со мной был формальностью, которую нужно отбыть, как утреннюю зарядку. — Проходите в дом, ужин через час.

Я вошла в гостиную — высокие потолки, камин, чёрно-белые фотографии на стенах. Я их раньше не замечала, хотя была здесь раз пять. Снимки были хорошие — нет, не так. Они были пронзительные. На одном — старик в рыбацкой куртке держит внука за руку на причале. На другом — женщина смеётся в телефон, запрокинув голову, и в её смехе столько свободы, что мне стало больно. На третьем — детская ладонь, сжимающая одуванчик.

— Это чьи работы? — спросила я у Елены Васильевны.

Она помолчала секунду — слишком долгую для обычного ответа.

— Старшего. Даниила. Давние. Мы их не убрали только потому, что дорогой багет.

Она сказала это с такой интонацией, будто багет был важнее смысла. Я ничего не ответила. Просто подошла ближе к фотографии со стариком. В ней не было ни одной профессиональной уловки — ни идеального света, ни выверенной композиции. Но было то, чего я не умела: правда.

— Нравится? — голос раздался за моей спиной, и я вздрогнула. Потому что голос был не Андрея. Ниже. Хрипловатый. С какой-то интонацией, от которой мурашки пошли по шее, хотя он сказал всего одно слово.

Я обернулась.

Он стоял в проёме двери, ведущей на кухню. Высокий — выше Андрея на полголовы. Плечи — шире. Волосы тёмные, небрежно откинутые назад, несколько прядей падают на лоб. Глаза — цвета мокрого асфальта, с такими тенями под ними, будто он не спал несколько суток. Лёгкая щетина. Футболка чёрная, выцветшая, на левом плече — крошечная дырочка, которую он не зашил. Джинсы, татуировка на запястье — иероглиф, которого я не разобрала.

Он пах. Я уловила запах за секунду до того, как он сделал шаг вперёд — табак, дождь, что-то ещё, что мой нос не мог идентифицировать, но тело узнало сразу.