Александра Ветрова – Беременная от бандита. Я ношу под сердцем криминал. (страница 2)

Только родинка над бровью. Чёрная запятая. Знак, который Бог так и не закончил.

Я вышла из квартиры, и дверь за мной закрылась с мягким, почти ласковым щелчком. Я не взяла ключи. Не потому, что забыла. Потому что, если я сейчас ухожу, я должна решить: вернусь ли я обратно?

Лифт пах кислой капустой и одиночеством. На стенках кто-то нацарапал «Здесь был Вадик» — буквы кривые, как мысли пьяного. На втором этаже лифт остановился сам. Двери открылись. Никого.

Я нажала «закрыть». Они не слушались. Стояли распахнутые, и оттуда, из темноты лестничной клетки, тянуло сквозняком — сырым, с привкусом мокрой штукатурки и ещё чего-то. Бензина? Пороха? Или мне просто казалось.

— Есть кто? — спросила я в пустоту.

Тишина. Но та тишина, которая имеет форму. Которая дышит.

Я нажала кнопку первого этажа. Двери закрылись. Лифт поехал, и я выдохнула — и только тогда поняла, что не дышала всё это время.

Улица встретила меня холодом. Не тем приятным утренним холодком, от которого хочется втянуть носом воздух и улыбнуться. А тем — липким, пробирающим под одежду, заползающим за воротник и щипающим кожу, как йод на свежую ссадину.

Дождь уже кончился. Осталась только морось — такая мелкая, что её не видно, но через минуту ты уже мокрая с головы до ног. Я двинулась к Сенной.

Город в половине пятого утра — это город призраков. Фонари горят вхолостую, освещая пустые скамейки и брошенные детские площадки. Где-то лает собака — не зло, а скорее устало, как будто ей надоело лаять, но она не может остановиться. Под ногами хрустит гравий, смешанный с окурками. Я обходила лужи — большие, чёрные, в них отражалось небо без единой звезды.

Я думала об Андрее.

О том, как мы встретились. Бар на Крестовском, я отмечала увольнение с работы, где проработала три года и где меня никто не запомнил. Он сидел в углу один, пил тёмный ром и чистил ногти перочинным ножом. Я подсела к нему. Сама. Потому что была пьяна вусмерть и потому что он показался мне самым одиноким человеком на свете.

Глупо. Боже, как глупо.

Он не сказал мне тогда, кто он. Я узнала потом. Через месяц. Когда в мою дверь постучали люди в кожаных куртках и вежливо, почти ласково объяснили, что если я сбегу, они найдут меня. И найдут мою мать. И найдут кота, которого у меня никогда не было.

Я не сбегала. Я осталась. И через три месяца поняла, что беременна.

Андрей обрадовался. Это было страшнее всего — его радость. Он гладил мой живот своими грубыми ладонями с обломанными ногтями и говорил: «Будет пацан. Я чувствую. Будет такой же, как я».

Он не знал, что я каждую ночь представляла, как увожу ребёнка через чёрный ход. Как покупаю билет на поезд до Владивостока. Как меняю имя, цвет волос, отпечатки пальцев.

Он не знал, что я боюсь его сына больше, чем его самого.

«Кофе и Пончики» оказались забегаловкой на первом этаже обшарпанной хрущёвки. Вывеска горела через букву — «К ф и Пон ки». За мутным стеклом угадывался одинокий силуэт. Она сдержала слово.

Я толкнула дверь. Колокольчик над входом звякнул жалобно, как щенок, которого наступили на лапу.

Она сидела за дальним столиком, у окна. Светлое пальто висело на спинке стула — мокрое, тяжёлое, как брезент. На ней осталась тонкая чёрная водолазка, под которой угадывались острые ключицы. Она подняла голову, когда я вошла, и я наконец увидела её лицо.

Лет сорок. Может, больше — сложно определить, потому что каждая морщина на её лице была не знаком старости, а картой пройденных войн. Глаза — цвета выгоревшей бирюзы, с такими глубокими тенями под ними, будто она не спала несколько лет. Губы — тонкие, плотно сжатые, без намёка на помаду. И шрам. Маленький, белый, полумесяцем — прямо над правой бровью.

Она улыбнулась. Та же улыбка, что я видела с седьмого этажа. Широкая, почти дружелюбная, но глаза остались холодными.

— Садись, Лиса, — сказала она. Голос низкий, прокуренный, с мягким южным акцентом, который не спрятать за любыми словами. — Я заказала тебе ромашковый чай. С мёдом. Для живота полезно.

Я села. Пальцы дрожали — то ли от холода, то ли от страха. Я спрятала их под стол, сцепила в замок.

— Кто вы? — спросила я. — И откуда вы знаете, что я беременна?

Она отхлебнула из своей чашки. Чёрный кофе — без сахара, без молока. Обожжёт горло, но ей всё равно.

— Меня зовут Вера, — сказала она, ставя чашку на блюдце. Звякнуло тонко, как лезвие. — И я — мать его первого ребёнка.

Я замерла.

Ребёнок внутри меня дёрнулся — резко, болезненно, будто услышал.

Вера наклонилась вперёд, и свет от единственной работающей лампы упал на её лицо. Я увидела то, чего не разглядела раньше. Глубокую впадину на виске — след от удара чем-то тяжёлым. И родинку под левым ухом. Точно такую же, как у Андрея.

— Ты думала, ты первая? — спросила она тихо. — Детка, ты даже не десятая. Но ты — единственная, кто выжил достаточно долго, чтобы родить. И я пришла предупредить тебя.

Она достала из кармана джинсов сложенный листок бумаги. Положила на стол. Не глядя на меня, подвинула к краю.

— Ты носишь под сердцем не ребёнка, — сказала Вера. — Ты носишь его замену. А когда у Андрея появляется замена, оригинал отправляют в мусорный бак.

Я взяла листок. Развернула.

Это была фотография. Чёрно-белая, расплывчатая, сделанная через уличную камеру. На ней Андрей стоял у машины. Не у синего «Мерседеса», а у другой — чёрной, без номеров. И рядом с ним — двое мужчин в медицинских масках. Один держал чемодан. Второй — пластиковый контейнер.

На контейнере была этикетка. Я приблизила фото, напрягла зрение.

«Биологический материал. Заморозка. Эмбрион. Андрей К. 16.11.2024»

Три месяца назад.

За месяц до того, как я узнала, что беременна.

— У него есть ещё один ребёнок, — прошептала я. — Замороженный. Где-то в банке.

Вера кивнула. И улыбнулась снова — но теперь в её улыбке не было ничего, кроме пустоты.

— Не один, — сказала она. — Их трое. И ты — четвёртая инкубатор.

За окном заскрежетали тормоза. Я подняла глаза.

Синий «Мерседес» без тонировки стоял прямо у входа. Андрей смотрел на меня через лобовое стекло. Его лицо было спокойным. Почти нежным.

Он знал, что я здесь.

Он знал всё с самого начала.

Глава 3. Инкубатор

Я не помню, как вылетела из «Кофе и Пончиков». Помню только звон колокольчика — на этот раз резкий, панический, как крик «берегись!». Помню, как Вера схватила меня за запястье — пальцы у неё оказались цепкими, горячими, с мозолями на ладони. Помню её шёпот: «Не беги. Если побежишь, он догонит. И тогда ты не сядешь обратно в машину».

Но я побежала.

Потому что ребёнок внутри меня вдруг затих — не шевелился, не стучал, не дышал. Абсолютная тишина там, где только что билась жизнь. И я испугалась, что он — она? — испугался тоже. Что почувствовал отца за стеклом и решил притвориться мёртвым.

Инстинкт. Первый. Самый древний.

Я рванула вдоль Сенной, перепрыгивая через лужи, и мои кроссовки — старые, разношенные «Converse» — чавкали по мокрому асфальту, как резиновые лягушки. Дышать было нечем. Свитер промок и прилип к животу, и теперь каждый прохожий — если бы они были в половине шестого утра — мог разглядеть эту предательскую округлость.

Машина не ехала за мной. Я обернулась на бегу: синий «Мерседес» стоял на том же месте, двигатель работал на холостых, выхлопной газ белыми клубами поднимался в сырой воздух. Андрей не вышел. Не засигналил. Он просто смотрел. Смотрел, как я убегаю, и не двигался с места.

Потому что ему не нужно было бежать.

Он знал, куда я вернусь.

Я свернула во дворы. Старые панельные пятиэтажки, тесные, с арками, где пахло мочой и прелыми листьями. Здесь когда-то была моя жизнь — до него. Съёмная однушка на втором этаже, пластиковые окна, которые дули изо всех щелей, и соседка тётя Зина, которая каждое утро выгуливала таксу в вязаном свитере.

Ключи от той квартиры всё ещё висели на связке. Я их не выбросила. Словно знала, что однажды придётся бежать именно сюда.

Я вбежала в подъезд. Серый, облупленный, с запахом варёной капусты и дешёвых сигарет «Прима». На стенах — граффити, которым лет по двадцать: «Саша + Лена = любовь», сердце, пронзённое стрелой, и ниже — чья-то злая рука приписала «Саша — козёл». Лифта не было. Я побежала по лестнице, хватаясь за перила, считая ступеньки.

Десять. Двадцать. Сорок. На втором пролёте нога соскользнула, и я едва не упала. В последний момент ухватилась за поручень, и острая боль пронзила плечо — старый вывих, который никогда толком не заживал. Я замерла. Прижалась спиной к холодной стене.

Дыши. Дыши, Лиса. Ради него. Ради них обоих.

Дверь в мою старую квартиру была заклеена синей изолентой крест-накрест — судебные приставы опечатали её за долги. Я и забыла. Конечно. Хозяин умер, наследники не появились, а я съехала, не заплатив за три месяца. Ключи бесполезно звякнули в замке.

Я прислонилась лбом к двери. Чёрная краска облупилась, под ней проглядывал старый слой — бордовый, с блёстками. Восьмидесятые. Весёлые времена. Люди верили, что завтра будет лучше.

Плечо болело. Ноги дрожали. И внутри — тишина.

— Пожалуйста, — прошептала я, поглаживая живот через мокрый свитер. — Пошевелись. Просто дай знать, что ты там.