Александра Ветрова – Беременная от бандита. Я ношу под сердцем криминал. (страница 1)
Александра Ветрова
Беременная от бандита. Я ношу под сердцем криминал.
Глава 1. Тот, кто стучит изнутри
Первое шевеление было похоже на то, как если бы кто-то провёл ногтем по внутренней стороне барабанной перепонки — только внизу живота, там, где кончается моя власть и начинается его.
Я замерла посреди кухни, сжимая край столешницы из искусственного камня. Пальцы побелели. В раковине стекала вода — капля в каплю, капля в каплю, — и этот звук вдруг стал оглушительным. Часы над дверью показывали половину четвёртого утра. Самое глухое время, когда город за окном кажется вымершим, а фонари — жёлтыми гнилыми зубами в чёрной десне неба.
Я не должна была здесь находиться. Не в этой квартире с панорамными окнами на набережную. Не в шелковой пижаме цвета запёкшейся крови. И уж точно не с этим — с тем, кто мягко перевернулся внутри, устраиваясь поудобнее.
— Ты спишь? — спросила я в пустоту.
Ответа не последовало. Он спал в спальне. Тот, кто посадил это семя. Тот, чьё имя я старалась не произносить даже мысленно, потому что имена имеют вес, а вес притягивает реальность.
Реальность уже пришла. Она сидела на моём диване, свернувшись калачиком, и сосала большой палец. В три года. Нет, не так.
Я провела ладонью по животу. Кожа натянулась, как мембрана, и под ней — не пустота, не надежда, а что-то твёрдое и живое. Срок — двадцать три недели. Я считала каждый день, как заключённый, который чертит зарубки на стене камеры. Только камера была моим же телом.
В зеркале над мойкой отразилась женщина, которую я почти не узнавала. Раньше у неё были светлые волосы до лопаток — теперь тусклый пучок на затылке, перетянутый аптечной резинкой. Раньше — карие глаза с вечной искрой безумства, теперь — два усталых омута, обведённых сиреневыми полумесяцами бессонницы. Единственное, что осталось прежним: родинка над левой бровью, чуть сдвинутая к переносице. Маленькая чёрная запятая, будто Бог поставил в её судьбе знак препинания и ушёл курить.
Я слышала, как он проснулся. Не по звуку шагов — он ступал бесшумно, как зверь, которого научили не оставлять следов. По изменению давления воздуха. По тому, как пахнуло вдруг табаком, железом и чем-то ещё — дешёвым мужским одеколоном «Адам», который он покупал в ларьке у метро. Смесь настолько узнаваемая, что у меня сводило скулы.
— Ты не спишь, — сказал он с порога.
Не вопрос. Утверждение. Голос низкий, с хрипотцой, как у человека, который много курил в прошлой жизни — или в этой, но между допросами.
Я медленно повернулась. Он стоял в дверном проёме, заслоняя свет из коридора. Я могла бы нарисовать его с закрытыми глазами: рост под сто девяносто, плечи — вешалка для чужих смертей, на левом предплечье шрам в виде буквы «Т» — память о первой ходке, когда в СИЗО сломали стеклянную мыльницу и вогнали осколок в вену. Лицо он прятал в тени, но я знала каждую чёрточку. Сломанный нос, который так и не сросся ровно. Редкие оспинки на скулах — ветрянка в двадцать два, переболел стоя, с температурой под сорок, и всё равно пошёл на дело. Глаза — цветом как старая ржавчина, с таким же привкусом. Он никогда не моргал первым.
— Не сплю, — ответила я, хотя могла бы сказать правду: Я больше не умею спать. Во мне кто-то стучит изнутри каждую ночь, и этот стук похож на азбуку Морзе. Только я боюсь её расшифровать.
Он сделал шаг в кухню. На нём была только чёрная футболка с вытертым воротом и домашние штаны — синие, с пузырями на коленях. Без ботинок он казался почти человеком. Но я видела, как напряжены его икры, как он сканирует комнату: два окна, один выход, нож в подставке слева от плиты.
Привычка. Или паранойя. В его мире это одно и то же.
— Ты сегодня тряслась во сне, — сказал он, открывая холодильник. Свет упал на его лицо, и я заметила новую царапину — над верхней губой, ещё сочную, не затянутую корочкой. — Говорила что-то. Не разобрал.
— Кошмар приснился, — соврала я. На самом деле я не спала вообще. Лежала с открытыми глазами и слушала, как он дышит во сне — ровно, слишком ровно, будто тренировался контролировать даже собственное дыхание. В такие моменты я ненавидела его. А потом ребёнок внутри меня переворачивался — и ненависть смешивалась с чем-то таким огромным, что у неё не оставалось шансов.
— Про что кошмар? — Он достал яйца. Положил на столешницу. Не смотрел на меня.
— Про рыб, — сказала я. — Про большую рыбу, которая ела маленьких. И про то, что все воды в мире стали тёплыми, как моча.
Он хмыкнул. Это не было смехом — скорее коротким выдохом, которым собака обозначает, что услышала, но не намерена подчиняться.
— Странная ты, Лиса, — произнёс он, и это прозвище обожгло мне горло. Он дал мне его в первый же вечер. Лиса. Потому что хитрая. Потому что рыжая в темноте. Потому что от тебя пахнет страхом и лесом, а я хочу узнать, на чей вкус этот страх.
Я Лиса. Я ношу под сердцем его детёныша. И если он узнает правду — что я не просто беременна, что я решила оставить, что я вынашиваю не ребёнка, а доказательство, — он убьёт меня. Медленно. Так, чтобы никто не услышал.
— Мне нужно выйти, — сказал он, закуривая прямо на кухне. Сигарета «Винстон», без фильтра. Дым пополз к потолку, и я прикрыла живот рукой, хотя знала: это бесполезно. — Кое-кого навестить. Ты будешь дома.
— Я всегда дома, — ответила я и услышала в своём голосе то, что он, должно быть, уловил сразу: горечь. Обиду. Клетку.
Он докурил. Затушил бычок в моей кружке — той самой, с треснувшей ручкой, которую я привезла из другого города, из другой жизни, когда ещё не знала его имени. Потом надел кожаную куртку — потёртую, с выцветшими заклёпками, пахнущую дождём и оружейной смазкой. У двери обернулся.
— Лиса.
— Что?
— Не жди.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул — он всегда запирал меня снаружи, но на этот раз ключ повернулся изнутри. Я осталась одна. С запахом табака. С холодным камнем столешницы. С тем, кто перевернулся ещё раз — сильнее, будто пытался пробить стену.
Я опустилась на пол. Прямо на холодный кафель. Прижала ладони к животу.
— Ты слышишь? — прошептала я. — Его зовут Андрей. Он никого не жалеет. И когда он узнает, что ты существуешь…
Шевеление прекратилось. Наступила такая тишина, что стало слышно, как в подъезде лифт едет на первый этаж. Как открывается дверь подъезда. Как мотор его машины — старого синего «Мерседеса» с тонировкой в ноль — чихает и заводится со второй попытки.
Я поднялась. Подошла к окну. Внизу, у парапета набережной, зажглись фары, выхватили из темноты мокрый асфальт и чью-то фигуру. Женскую. Хрупкую, в светлом пальто, с зонтом, который она держала закрытым, хотя дождь уже начинался.
Она ждала его.
Она стояла и смотрела на окна моей квартиры.
А потом улыбнулась — я разглядела эту улыбку даже с седьмого этажа. И помахала рукой. Не ему. Мне.
Ребёнок внутри ударил так, что я согнулась пополам.
— Ну здравствуй, — прошептала я в стекло, запотевшее от моего дыхания. — Кажется, у твоего папы есть ещё один секрет.
Машина уехала. Женщина осталась. Стояла под дождём с закрытым зонтом и ждала, когда я сделаю первый шаг.
Я его не сделала.
Но он уже был сделан за меня — тем, кто стучал изнутри.
Глава 2. Женщина с закрытым зонтом
Я стояла у окна ровно три минуты. Считала про себя. Сто пятьдесят два удара сердца — моего, учащённого, и его, того, кто ещё не знает, что мы уже в ловушке.
Она не уходила.
Дождь усилился — сначала редкие тяжёлые капли, которые разбивались об асфальт, как маленькие бомбы, потом сплошная косая стена. Ветер трепал её светлое пальто, оголяя тёмную подкладку. Она не накинула капюшон. Не подняла воротник. Стояла с этим дурацким сложенным зонтом, как статуя, которую забыли убрать в музей.
Я узнала её.
Не по лицу — с седьмого этажа лица не разглядеть. По тому, как она держала спину. Прямая, как нож, брошенный в стену. По тому, как она выбрала место для ожидания — ровно под фонарём, чтобы её видели. Женщины, которые выходят на промокший тротуар в четыре утра, не делают это случайно. Она хотела, чтобы я смотрела.
И я смотрела.
Мой телефон завибрировал на столешнице. Один раз — короткое уведомление. Я не подходила. Знала, что это не Андрей — он никогда не пишет. Только звонит. И только когда ему нужно, чтобы я что-то сделала. Открой дверь курьеру. Забери посылку с химчистки. Не выходи на балкон после полуночи.
Телефон завибрировал снова. Дважды подряд.
Я взяла его. Экран горел в темноте, и на нём было сообщение с незнакомого номера.
«Он не вернётся до обеда. У тебя есть шесть часов. Я буду ждать в «Кофе и Пончиках» на Сенной. Приходи одна. И надень что-нибудь, чтобы не выделяться. Ты знаешь, что он следит за тобой? Нет? Тогда у меня для тебя плохие новости».
Я перечитала три раза. Потом посмотрела в окно.
Её уже не было.
Только мокрый асфальт, жёлтый круг от фонаря и брошенная кем-то сигаретная пачка. Или не брошенная. Может быть, она оставила её специально. Маленький знак. Я здесь была. Я реальна. Твой страх имеет адрес.
Я не знала, кто она. И это было хуже всего.
Я оделась за семь минут. Чёрные джинсы — те самые, которые ещё налезали на живот, если не застёгивать пуговицу. Свитер с высоким горлом — серый, мешковатый, чтобы скрыть округлость. Волосы — под шапку. Никакой косметики, никаких украшений. В зеркале прихожей на меня смотрела обычная женщина на раннем сроке. Таких тысячи. Таких не запоминают.