Александра Ушакова – Столп мира . Кровь севера (страница 9)

— Ты просишь не за себя, — сказало оно. — Ты просишь за тех, кто сделал тебя изгоем. За тех, кто использовал тебя как ключ. За тех, кто готов был сжечь тебя в своей войне.

— Да, — сказала Лили. — Потому что они — мой народ. Даже если я для них — не своя.

Существо разжало пальцы.

На ладонь, способную уместить материк, опустилась крошечная сфера. Голубая, как первое утро, хрупкая, как надежда, и бесконечно сложная внутри.

Это был не шар. Это был зародыш вселенной.

— Возьми, — сказало Существо. — И создай. Дай им мир. Дай им покой. Дай им дом, который они заслужили.

Лили протянула руки.

Сфера опустилась в её ладони — тёплая, живая, дышащая.

— А я? — спросила она. — Что будет со мной?

Существо наклонилось к ней. Его золотые глаза — два солнца на чёрном небе — смотрели прямо в её душу.

— Ты станешь первой, — сказало оно. — Первой в новом мире. Твоё имя будут помнить, когда имена богов сотрутся из памяти. Ты — ключ, Лили. Но ключи не теряются. Они возвращаются домой.

Лили улыбнулась сквозь слёзы.

— Тогда я готова.

Существо кивнуло.

— Иди. Твой мир ждёт.

Она развернулась и шагнула обратно сквозь Врата — в битву, в кровь, в войну, которая ещё не закончилась.

Но теперь она знала, чем всё кончится.

Глава 20. Битва у Чёрных скал

Пока Лили беседовала с Существом из Начала, на севере бушевала битва.

Они шли к Чёрным скалам. Не армией. Стихийным бедствием.

Дарад летел впереди. Рык Дарада был первым ударом грома в ясном небе. Он разнёсся по Империи, подняв из древних логовищ, с вершин гор и из глубин вулканов всех его сородичей — драконов всех мастей и возрастов. Жар, исходивший от его тела, плавил мрамор тронной площади в стеклянистые потоки. С взмахом крыльев, каждое из которых затмевало тучи, он поднялся в воздух. Чёрные скалы — вот его единственная цель.

За его спиной земля вздыбилась. Салатария в облике Древа Судьбы не шла — она росла. Её корни, толще башен, рвали земную твердь, прокладывая подземную реку ярости к сердцу врага. Она двигалась в тишине, но позади неё оставался лишь развороченный, обезумевший от боли ландшафт.

Вальтера, чья тьма была живым существом, пожирала фей целыми роями. Её обсидиановые клинки мелькали так быстро, что глаз не успевал уследить. Каждый её взмах уносил десятки жизней.

Иглир, превратившаяся в титаниду из жидкого льда и морской пены, вела за собой северные течения. Многометровые ледяные поля с грохотом поднимались из воды, как щиты, и крошились, готовые обрушиться лавиной на любого, кого она сочтёт врагом.

А с юга, через скованное льдом море, превращённое Иглир в гигантский мост, шли войска племён. Они пели. Их песня, дикая и ритмичная, разносилась над льдами:

«Я в бой иду, и я расту,

Мой род за мной, и он поёт!»

И с каждым куплетом они и впрямь становились больше — исполинские тени на белом снегу. Они шли не завоёвывать. Они шли остановить — остановить владык другого континента, своих новых союзников, которые в своём гневе могли уничтожить и их землю тоже.

Феи встретили их стеной. Не живой — стихийной. Огонь, вода, земля, воздух — всё смешалось в едином, всесокрушающем вихре.

Бой был страшен. Не потому, что кто-то был сильнее или слабее. А потому, что никто не хотел отступать. У каждой стороны была своя правда. У каждой — своя боль.

В самом сердце пещеры, в свете гниющих светлячков, кружился хоровод.

— Украли… украли… — напевно, как колыбельную смерти, пели феи, смыкаясь вокруг маленькой фигурки. Маленького малинового дракончика, дрожавшего от страха и непонятного наваждения. — Украли…

Один из них, с лицом, похожим на высохшую маску, вложил в её беспомощную, сжатую в кулак лапку холодный, тяжёлый золотой рог.

Они направляли её руку, мягко, неотвратимо, поворачивая в сторону другой феи — молодой, со слезами на глазах, которая стояла, не в силах двинуться, словно пригвождённая этим ритуальным ужасом.

Фелерия зажмурилась. Она не хотела. Она боролась. Но песня проникала в кости, в разум, в волю. Её рука дрогнула и… толкнула.

Золотой рог, холодный и острый, как ледоруб, вошёл в грудь феи беззвучно. Та даже не вскрикнула, лишь широко раскрыла глаза, полные того же недоумения и ужаса, что были в глазах ребёнка.

Песня оборвалась. На мгновение воцарилась тишина, священная и мерзостная. Пророчество исполнилось. Чистейшее дитя, дочь богини и дракона, совершила убийство. И не по своей воле.

Из всех щелей, трещин и бездн Чёрного Грота, будто пепел из жерла гигантского вулкана, хлынули и взмыли в небо полчища фей. Их крылья слились в сплошной гудящий покров, затмивший солнце.

Тысячелетний Пакт пал. Его разорвала не сила драконов, а рука ребёнка, направленная обманом. Магические узы, связывавшие две расы, лопнули с тихим, леденящим душу звоном, который услышали все, у кого в жилах текла магия.

Мир затих. Затаил дыхание перед первым ударом.

Глава 21. Голос ребёнка

И тогда, в самый центр этого хаоса, шагнул Руциус.

Он возник возле бушующего Древа Судьбы — Салатарии. На его руках, прижатая к груди, была Фелерия.

— Мама, — его голос был спокоен, но прорезал грохот как луч света. — Мама. Она тебе нужна. Посмотри.

Салатария рвала мир на части, её корни искали врагов в самой магме. Она не слышала голос сына.

Тогда заговорила сама Фелерия. «Дитя первых цветов». Её голосок был тих, но в нём была сила иного рода — не разрушения, а созидания.

— Мама, — просто сказала она.

И направила остаток своей силы — не в атаку, а в жизнь. Туда, где её ноги касались развороченной земли.

Из трещин, из пепла, из подножия яростного Древа пробились ростки. И расцвели. Поле маленьких, нежных цветов малинового цвета — точь-в-точь как её чешуя и волосы.

Салатария замерла. Её бешеное движение остановилось. Взгляд бездонных, яростных глаз упал на это невозможное, хрупкое чудо у её корней.

Руциус, не говоря ни слова, протянул ребёнка вперёд.

И огромное, титаническое Древо наклонилось. Его грозные ветви, усыпанные шипами, нежно сомкнулись вокруг маленькой фигурки, приняв самый драгоценный в мире дар.

Древо затрепетало, и его форма стала таять, сжиматься, уступая место сиянию. Когда свет рассеялся, на коленях среди малиновых цветов сидела Салатария-эльфийка, прижимая к груди и плача над своей спасённой дочерью.

На миг в аду воцарился островок тишины и света.

Но битва продолжалась.

Дарад, чья огненная ярость плавила горы, замер в полёте. Ударная волна из открытых Врат — не физическая, а духовная — прибила его к земле чувств. Он снова увидел — не врага, а мир. И себя в нём — искалеченного горем отца, а не карающую стихию.

Шарит метнулся к нему, его драконий облик — бронзовое отражение отца.

— Отец! ОТЕЦ! — его мысленный крик, острый как клинок, пытался пробить стену ярости.

Но Дарад, не видя, не слыша, отшвырнул сына огненной лапой, едва не опалив ему крыло. Он был глух ко всему, кроме боли.

Ктора в ужасе обратилась к матери:

— Мама! МАМА!

Но Вальтера тоже не слышала. Её тьма была живым существом, пожирающим фей целыми роями. Она была воплощённым мщением.

А тем временем войска племён шли через ледяной мост. И они пели свою песню — дикую, ритмичную, вселяющую ужас во врагов и надежду в союзников.

Глава 22. Столп Мира

Увидев, что Фелерия спасена, Шарит развернулся.