Александра Ушакова – Стеша и Боня: История одной печати (страница 9)

— Собирайся. Мы едем в Заозерье. Ты обещала деду Юрию. Ты помнишь, что такое обещание? Это слово, которое означает, что ты делаешь то, что сказала.

— Я знаю, — Стеша снова зевнула, чувствуя, как сонливость еще липнет к ее векам, и посмотрела на будильник. Половина седьмого. За окном только начинало сереть, и небо было похоже на разбавленное молоко. — Но это же выходные! Мы могли бы поехать и на дневном поезде.

— Нет. — Бонифаций спрыгнул с кровати с грацией текучей воды, приземлившись бесшумно, и направился к двери. Его хвост был задран гордо и высоко, как флаг. — Мы не могли бы. Дорога долгая, а твоя мать… — он обернулся, и его янтарные глаза блеснули в темноте коридора, — она не любит внезапностей. Она из той породы людей, которые живут по солнцу. Для нее ужин — это когда закат, а не когда в городе зажигаются фонари.

Стеша улыбнулась. Мама. Лариса. Она всегда была такой — строгой, но нежной, как накрахмаленная льняная простыня, пахнущая солнцем и ветром.

Она родилась в Заозёрье, в том самом доме с резными наличниками, который стоял на краю степи, как забытый всеми корабль в море травы. Ей было сорок девять, но в ее движениях чувствовалась та вечная, неторопливая грация, которую дают только долгие годы жизни у земли. Она пахла не духами, а травами — сушеным чабрецом, мятой, ромашкой и свежеиспеченным хлебом, который она всегда ставила по утрам.

Лариса говорила негромко, но слова ее были тяжелыми и точными. Она была строгой до дрожи, когда дело касалось учебы, порядка или домашних обязанностей. Но доброта ее была глубокой, как старый колодец. Это была та тихая, всепоглощающая материнская любовь, которая не говорит о себе громко, а просыпается в каждой мелочи: в парном молоке, в чистой простыне, в теплой руке, которой она касалась лба Стеши, когда та болела.

И она берегла свой дом. Как старый дракон, который спит на горе золота и просыпается от любого шороха, готовый испепелить любого, кто посмеет посягнуть на его сокровища. Для нее дом был не просто стенами. Это была живая сущность, дышащая, помнящая. Она чувствовала, как скрипят половицы, как дышит печь, как шепчутся травы за окном.

— Хорошо, — сказала Стеша, чувствуя, как внутри разливается тепло от этой мысли. — Едем.

Они выехали, когда город уже начал свою шумную, суетливую жизнь. Поезд, старый и громыхающий, унес их прочь от бетонных джунглей. Стеша сидела у окна, прислонившись лбом к прохладному стеклу, и смотрела, как пейзаж за окном меняется: сначала бесконечные серые многоэтажки, потом редкие дачные домики, а затем — поля. Море зеленой пшеницы, которая волновалась на ветру, как океан.

Бонифаций сидел в ее рюкзаке, высунув морду наружу. Его ноздри трепетали, втягивая новые, чистые запахи.

— Пахнет землей, — сказал он, и в его голосе послышалось странное, почти человеческое удовольствие. — Настоящей землей. Не этой вашей бетонной пылью и выхлопными газами.

— Это еще не Заозёрье, — ответила Стеша, отрываясь от окна. — Это только начало. Дальше будет степь. Настоящая.

— Я люблю степи, — Бонифаций зажмурился от ветра, который проникал в открытую форточку вагона. — В них есть свобода. И они помнят древность. Трава здесь растет на костях тысячелетий.

Они пересаживались с поезда на автобус, с автобуса на попутку. Солнце поднималось все выше, припекало, а потом стало клониться к закату, окрашивая облака в багровые и золотые тона. И наконец, когда последние лучи угасли за горизонтом, автобус остановился на маленьком полустанке, где было только небо, ветер и звезды.

— Дальше пешком, — Стеша поправила лямки рюкзака, чувствуя, как от долгой дороги гудят ноги. — Километра три. Через степь.

— Не боишься? — спросил Бонифаций, выпрыгивая на землю и сладко потягиваясь, выпуская когти. Он был похож на маленькую пантеру, сбросившую маску.

— Чего?

— Темноты, — кот посмотрел вдаль, где ночь уже опустилась на горизонт. — Леса. И того, что там водится, в этой траве, которая кажется спокойной.

Стеша посмотрела на него. В сумерках его черная шерсть сливалась с тенями, и только глаза горели, как два маленьких костра, которые никогда не гаснут.

— Со мной ты, — сказала она просто. — Мне не страшно.

Кот не ответил. Но его хвост на мгновение дрогнул, выдавая глубокое волнение, а затем он бесшумно шагнул вперед, указывая путь.

Степь встретила их не просто тишиной — она встретила их голосом самого мира. Это была огромная, бесконечная, звенящая тишина, в которой можно было услышать, как растет трава. Небо, черное, как бархат, было усыпано звёздами — не жалкой горсткой, которую можно было пересчитать в городе, а целым ковром, ослепительным и бесконечным. Млечный путь перечеркивал небо серебряной рекой, и казалось, что если долго смотреть, то можно упасть в эту звездную бездну.

Трава шуршала под ногами. Это был живой, шепчущий звук, разговор стеблей друг с другом. Где-то далеко ухал филин, и его голос, низкий и грустный, разносился над степью, как древняя песня. Стеша шла по тропинке, которую знала с детства. Бонифаций бежал рядом, иногда забегая вперед, проверяя дорогу, иногда возвращаясь и касаясь носом ее руки, словно проверяя, не пропала ли она.

— Вон там, — она указала вдаль, где на темном фоне неба мерцал едва заметный желтый огонек. — Это мамин дом. Видишь?

— Вижу, — ответил кот, прибавляя шаг. — Он похож на светлячка в этом черном океане.

И тогда они увидели его.

Сначала Стеша подумала, что это игра света. Что это просто отсвет луны, отразившейся в спокойной воде озера, которое пряталось за холмом. Или что это метеор, который падает за горизонтом. Но Бонифаций замер. Резко. Напряженно. Его шерсть встала дыбом, превращая его из маленького кота в пружину, готовую к взрыву. Его глаза расширились, и в них плеснулся дикий, первобытный страх.

— Стой, — его голос стал ниже, опаснее. — Не двигайся, Стеша. Ни звука.

Он был соткан из пламени. Его тело светилось алым и золотым, оставляя за собой шлейф искр, которые гасли, не долетев до земли. Грива его, как живой огонь, струилась на ветру, и он был великолепен в своей первобытной ярости. Но самое странное — у него было шесть ног.

Длинные, стройные, они перебирали траву с нечеловеческой грацией, и каждый шаг звучал как музыка — глухой, торжественный топот, от которого земля под ногами начинала дрожать, а трава — пригибаться, словно кланяясь ему.

— Что это? — прошептала Стеша, и в голосе ее не было испуга — только благоговейный трепет, как перед чудом.

Бонифаций не ответил. Он стоял неподвижно, припав к земле, готовый к прыжку, его когти выдвинулись из мягких подушечек, впиваясь в землю. Он был готов защищать свою человеческую девочку от всего, что существовало в этом мире и за его пределами, даже если это был сам огонь.

Огненный конь бежал далеко, почти у самого горизонта. Он не видел их — они были слишком малы, слишком незначительны среди этой бесконечной степи. Он мчался по своей вечной дороге, оставляя за собой только тепло и запах гари. И через несколько секунд он скрылся за холмом, как будто его поглотила земля.

Бонифаций медленно, с дрожью в теле, опустился на все четыре лапы. Он глубоко выдохнул.

— Он ушел , — сказал он, и голос его звучал глухо.

— Что это, Боня? — Стеша шагнула к нему и опустилась на колени, положив руку на его дрожащую спину. Его шерсть все еще была вздыблена, и под пальцами она чувствовала, как бьется его маленькое, но такое отважное сердце. — Что это было?

Кот повернул к ней голову. В его янтарных глазах все еще горел огонь удивления и настоящего, глубокого страха, который он так старался скрыть.

— Я не знаю, — сказал он тихо. — Я никогда не видел ничего подобного. Шестиногий конь из огня… это не зверь Изнанки. Это что-то другое. Древнее. Может быть, даже старше меня, — он горько усмехнулся.

Он помолчал, принюхиваясь к ветру, который теперь принес с собой горький запах дыма и сухой травы.

— Но он ушел. И мы должны идти. К твоей матери. В ее доме… в этом месте есть ответы. Я чувствую. Сама земля здесь дышит по-другому. Ее корни уходят глубоко, в самое сердце того, что было до нас.

Стеша кивнула. Она подхватила рюкзак, который уронила, когда остолбенела, и они пошли дальше — быстрее, чем раньше, почти бегом. Огненный конь остался позади, но в воздухе все еще витал его запах: жар, сера и древняя магия, рожденная в самом начале времен.

Они добрались уже после полуночи. Маленький дом из потемневшего, старого дерева, с резными наличниками, на которых были вырезаны странные символы — то ли цветы, то ли языки пламени. Сад перед крыльцом утопал в темноте, но Стеша чувствовала его дыхание: яблони, кусты смородины, высокие подсолнухи, которые днем стояли как часовые. В окнах горел свет — желтый, теплый, как живой огонь свечи.

Стеша толкнула калитку, которая заскрипела на удивление знакомо, и вошла во двор.

Из дома сразу же вышла Лариса.

Она была в длинной цветастой юбке, которая колыхалась при каждом шаге, и вязаном свитере грубой вязки — даже летом она носила что-то теплое, привыкшая к ночным холодам степи. Ее волосы, уже тронутые благородной сединой, были заплетены в тугую, тяжелую косу, которая лежала на плече, как веревка. В руках она держала старую керосиновую лампу, и ее свет танцевал на ее лице, высвечивая глубокие морщинки у глаз и мягкую улыбку, которая тронула губы.