Александра Ушакова – Стеша и Боня: История одной печати (страница 10)

— Степанида, — сказала она строго, но Стеша видела, как на мгновение потеплел ее взгляд, как в нем мелькнула облегченная искра. — Почему так поздно? Я волновалась. Я уже собиралась идти к дороге.

— Автобус задержался, — соврала Стеша, и ложь горько обожгла ей губы. Она шагнула вперед и обняла мать — крепко, по-дочернему, чувствуя запах сушеных трав, хлебного духа и ее собственный, теплый, человеческий запах.

Лариса помедлила секунду, ощущая странное напряжение в теле дочери, а потом обняла ее в ответ — так же крепко, укрывая от всего мира.

— Проходи, — сказала она, отстраняясь и внимательно глядя на Стешу. — Я сварила суп. И пирог испекла. С яблоками. — Она перевела взгляд на Бонифация, который стоял у ног Стеши, настороженно и в то же время почтительно глядя вверх. — А это кто?

— Кот, — сказала Стеша. — Боня. Я его подобрала. Он… очень хороший.

— Кот, — Лариса наклонила голову, всматриваясь в черную шерсть и янтарные глаза, которые, казалось, знали больше, чем можно было произнести вслух. Ее взгляд на мгновение потемнел, но она взяла себя в руки. — Ну что ж… коты в доме к добру. Особенно такие, — она сделала паузу, — с глазами древних. Проходи, Боня. Не стой на пороге.

И она открыла дверь шире, впуская их в свое царство.

Бонифаций перешагнул порог, и первое, что он увидел — пучки сухих трав, развешенные под потолком: зверобой, полынь, чабрец. В красном углу теплилась лампадка перед старой иконой, а на стене висел вышитый рушник с яркими, почти кровавыми узорами. Дом пах домом — теплом, древесиной, настоящей жизнью. Но под этим запахом, на самой глубине, Бонифаций учуял иное. Что-то, что клубилось в его крови и в его памяти.

«— Твоя сестра уже спит», — сказала Лариса, проходя на кухню и зажигая керосиновую лампу на столе. — Не буди ее. Завтра все расскажешь, когда отдохнешь. — Она бросила взгляд на узел, который Бонифаций держал наготове. — И о нем тоже.

Стеша кивнула и села за стол, ощущая, как тепло дома разливается по телу, убирая усталость. Бонифаций устроился у ее ног, на старом половике, который был соткан из разноцветных лоскутков и, казалось, помнил еще Ведану.

За окном стояла фиолетовая, тяжелая луна — такая же, как над Изнанкой. Но степь за домом была другой. В ней жила не просто магия, а сознание. Она дышала. Она ждала.

И Стеша чувствовала — это только начало. То, что она увидела в степи, было предупреждением. Или приглашением.

Стеша не могла уснуть.

Она лежала на широкой деревянной кровати, укрытая тяжелым стеганым одеялом, которое пахло лавандой и старым деревом, и смотрела в потолок. Там, в лунном свете, танцевали тени от веток старого клена за окном, создавая причудливые узоры, похожие на письмена.

В доме пахло щами и пирогом. Этот запах — наваристый, с дымком, смешанный с пряной сладостью яблочной начинки и карамелью, — висел в воздухе, проникая в каждую щель, в каждую половицу. Он был таким родным, таким уютным, что Стеша почти чувствовала себя маленькой девочкой, которая приехала к бабушке на каникулы.

Почти.

Потому что рядом, на подушке, лежал не просто кот. Бонифаций. Его уши, большие и подвижные, стояли торчком и, казалось, жили своей жизнью. Они двигались, поворачивались, ловя каждый звук, каждый шорох: стрекот сверчков за окном, шелест травы под ветром, который набирал силу, шорох мелких лапок — мышей или других ночных зверьков, бегущих по степи к саду за объедками.

— Боня, — тихо сказала Стеша, протягивая руку и касаясь его бархатной головы. — Расслабься. Здесь безопасно. Я чувствую.

— Я знаю, — ответил кот, не отводя взгляда от окна. — Но я не могу расслабиться. Этот дом… он странный.

— Странный?

— Да. — Он наконец повернул к ней голову, и его глаза отражали лунный свет, превращаясь в два горящих уголька. — Он пахнет магией. Древней. Но не той, что в Изнанке. Другой… более земной. Как будто сама земля здесь — это камень, который не шлифовали тысячелетиями.

Стеша улыбнулась, проведя пальцами по его спине.

— Это мамины травы. Она сушит их и вешает под потолком. Всю жизнь так делает. Говорит, что они хранят сон.

— Нет, — Бонифаций покачал головой, и в этом жесте было столько уверенности, что Стеша нахмурилась. — Это не травы. И не пирог. Это что-то в самих стенах. В земле под домом. Я чувствую корни. Они уходят глубоко. Очень глубоко, до самого ядра этого мира.

Стеша хотела спросить, что он имеет в виду, но в этот момент в открытое настежь окно просунулась голова.

Черная. Широколобая. С большими, теплыми, влажными ноздрями, которые шумно втягивали воздух, фыркая от избытка чувств.

Буц стоял у самого окна, переступая с ноги на ногу, и смотрел на Стешу огромными, темными, как глубокий колодец, глазами. В них отражался свет ночника, стоявшего на подоконнике, и это делало их похожими на звезды в ночном небе.

Это был обычный деревенский конь — сильный, коренастый, с густой, черной, как смоль, гривой, которая сейчас была слегка растрепана ночным ветром. Его шерсть блестела в лунном свете, влажная от росы, и пахла лошадиным потом, сеном и той особенной свободой, которую можно найти только в степи.

— Буц, — прошептала Стеша, приподнимаясь на локте. — Ты чего не спишь? Мама будет ругаться, если увидит тебя у окна, ты цветы потопчешь.

Конь фыркнул, и от его теплого дыхания поднялся пар. Он просунул голову чуть дальше, почти касаясь носом ее руки, словно проверяя, настоящая ли она, не сон ли это.

— Скучаешь, да? — Стеша улыбнулась, поглаживая его по теплой, бархатистой морде. Его шерсть была мягкой и сухой под ее пальцами. — Соскучился, глупыш. Я же приехала. Завтра проведу осмотр. Проверю твои копыта и зубы.

Буц словно понял. Он слегка кивнул — медленно, важно, как старый мудрый учитель, который соглашается с нерадивым учеником. Потом он вытащил голову из окна и, шумно вздохнув, опустил ее к клумбе под окном. Там, в темноте, что-то хрустнуло. Он доедал. Мягкие, сочные листья помидоров? Или цветы? Стеша не видела, но подозревала, что завтра утром Лариса обнаружит пропажу и будет долго ворчать, грозить ему кулаком.

Буц не спеша пережевывал и, словно убедившись, что все вкусное съедено, развернулся и зацокал копытами в сторону стойла, его фигура на фоне звездного неба казалась монументальной. Через минуту он растворился в темноте сада. Только слышно было, как он фыркнул на прощание, а потом — тишина.

Стеша опустилась на подушку и выдохнула. Она чувствовала странную, щемящую радость от этой встречи.

— Это Буц, — сказала она Бонифацию, не оборачиваясь. — Мамин конь. Он меня знает с детства. Всегда приходит, когда я приезжаю. Как будто ждет.

— Он не простой, — сказал кот, и его голос прозвучал из глубины комнаты, словно он знал тайну, которую не решался произнести вслух.

— Что?

— Конь, — Бонифаций приподнял голову, и его уши снова насторожились. — Он не простой. Я чувствую в нем искру. Маленькую. Едва заметную, как уголек в золе. Но она есть. И она бьется в такт с землей.

— Ну, — Стеша пожала плечами, но внутри ее шевельнулось любопытство. — Буц и правда особенный. Мама говорит, что его дед пришел к ее деду сам. Из степи. Никто не знает, откуда. Просто появился однажды утром у колодца, как будто его принес ветер. И остался. С тех пор в нашей семье всегда был один такой конь.

— Из степи, — повторил Бонифаций. — Как и тот огненный конь?

Стеша замолчала. Эта мысль, которая только что пришла ей в голову, была как молния.

— Ты думаешь, они связаны?

— Не знаю, — кот положил голову на лапы, но его хвост продолжал нервно подергиваться. — Но я хочу это выяснить. Завтра.

Он зевнул, показав розовый язык и острые, как иглы, клыки, и прикрыл глаза. Но уши его все еще шевелились, ловя ночные звуки. Он слушал. Ночь. Сверчки. Шорох травы. Далекое дыхание земли.

И что-то еще. Что-то, что пряталось в самой глубине этой степи, уходящей в бесконечность за горизонтом. Что-то, что звало его, как звало когда-то в давно забытые времена.

Стеша не спала. Она лежала, глядя в открытое окно, и слушала, как дышит Бонифаций. Он почти уснул, но его мурлыканье — глухое, утробное, вибрирующее — говорило, что он все еще здесь, все еще с ней, на границе сознания.

— Боня, — прошептала она.

— Мм? — он приоткрыл один глаз, сверкнувший в темноте янтарем.

— А что ты чувствуешь, когда смотришь на Буца?

Кот помолчал. В комнате стало совсем тихо, слышно было лишь, как ветер играет с занавеской, да где-то в стойле переступает копытами Буц.

— Память, — сказал он наконец. — Очень старую. Такую, какая бывает у земли. Или у камней, которые помнят, как умирали моря. Он помнит то, что забыли люди. Он хранит это в своей крови.

— И что же он помнит?

— Степь, — Бонифаций приподнял голову, и в его глазах загорелся далекий, древний огонь. — Когда она была другой. Когда по ней бегали не лошади. А те, кто был раньше. Те, кто мог летать, как птицы, и дышать, как драконы.

— Кто раньше?

Кот посмотрел на нее долгим, испытующим взглядом. В его янтарных глазах отражался лунный свет, и он казался не просто котом, а чем-то гораздо большим, чем старый друг, чем фамильяр. Он казался стражем, поставленным у врат в иной мир.

— Ты слишком много вопросов задаешь перед сном, Стеша. Иди спать. Завтра я все расскажу. А может, и не я.

— Кто?

— Буц. Или твоя мать. Или сама степь. — Он снова положил голову на лапы, и его голос стал тихим, как шепот. — У нее есть голос, Стеша. Ты просто не слышишь его. Пока.