Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 31)

Глава 8: Венец империи

Крепость графа Варша Изельтара стала нашим временным домом на семь долгих, но ценных дней. Этого времени хватило, чтобы Гасмель пришел в себя, набрался сил и снова смог держать в руках кузнечный молот, а мы — чтобы обсудить дальнейшие планы, взвесить каждый шаг и подготовиться к тому, что ждало нас впереди. Гном оказался не только искусным кузнецом, чьи руки помнили древние секреты ковки, но и мудрым, терпеливым собеседником, который умел слушать и говорить редко, но метко. Он рассказывал о рудниках, о рабстве, о том, как знак Дрихмаля проявился на его руке, когда он, будучи в цепях, выковал клинок, способный убить демона, используя лишь обломки старого металла и свою веру.

— Я думал, что это проклятие, — сказал он однажды вечером, сидя у камина и глядя на свою светящуюся ладонь. Золотой свет, пульсирующий на его коже, отбрасывал теплые, мерцающие блики на его изможденное, но уже посветлевшее лицо. — Я думал, что боги наказали меня за гордыню, за то, что я считал себя выше других. Я молился, чтобы этот свет погас, чтобы я мог быть просто старым, уставшим гномом, который доживает свой век в тишине.

— Это не проклятие, — ответил Алмерик, и его голос был мягок, как шелест листьев. — Это благословение, Гасмель. Ты избран, чтобы создавать оружие для борьбы с тьмой. Твои руки — инструмент богов.

Гасмель усмехнулся, и в этой усмешке была горечь, смешанная с усталой мудростью.

— Я создавал оружие для своих поработителей, — сказал он, и его голос стал глубже, тяжелее. — Я ковал цепи и кандалы, в которые заковывали моих братьев. Я делал мечи для надзирателей, которые избивали нас плетьми. А теперь я должен ковать мечи для героев. — Он покачал головой, и в этом жесте была вековая усталость. — Боги любят иронию, Алмерик. Они любят ставить нас на колени, чтобы потом поднять выше, чем мы были.

Мы сидели в главном зале крепости, где горел камин, отбрасывая теплые, янтарные блики на каменные стены, когда в дверь вошел запыхавшийся гонец. Он был весь в дорожной пыли, его лицо раскраснелось от быстрой езды, а плащ был покрыт грязью и мелкими камешками. В руках он держал запечатанный сургучом свиток с гербом башни Глеотхайна — старый дуб, пронзенный молнией.

— Послание от архимага, — сказал он, прерывисто дыша, передавая свиток Хелварду. — Срочное. Он велел доставить его любой ценой.

Хелвард развернул пергамент, и его лицо, скрытое маской, стало еще более непроницаемым. Он прочитал вслух, и голос его звучал ровно, но я уловил в нем скрытую тревогу:

— «Возвращайтесь в Амерту как можно быстрее. Делегация Святой Империи Дальхок прибыла в столицу. Святая Ашера Факот привезла пророчество, которое может изменить все. Собирайте всех и спешите. Время истекает. Глеотхайн».

Мы переглянулись. В воздухе повисло напряжение, такое плотное, что его можно было резать ножом.

— Что за пророчество? — спросила Роза, и ее пальцы сами собой сжались на рукояти клинка.

— Не знаю, — ответил Хелвард, сворачивая свиток с резким, сухим шелестом. — Но Глеотхайн не стал бы нас вызывать, если бы это не было важнее всего. Он знает цену каждому слову.

— Тогда мы выступаем немедленно, — сказал я, поднимаясь из-за стола. — Гасмель, ты сможешь ехать?

Гном встал, и его фигура, хотя и была еще истощена, держалась прямо, с той особой, гордой осанкой, которая бывает только у тех, кто прошел через ад и выжил.

— Я ковал оружие в цепях, Халлас, — ответил он, и в его голосе зазвенела сталь. — Я смогу проехать в седле хоть до края земли. Боги дали мне вторую жизнь, и я не собираюсь тратить ее на слабость.

— Тогда собирайтесь, — сказал Варш, подходя к нам. Его темные глаза были серьезны. — Я дам вам лучших лошадей из моих конюшен и эскорт до самой границы. Путь будет долгим, но вы должны успеть. Чувствую, что грядут большие события.

Я посмотрел на графа, и в его хищных, проницательных глазах я увидел странную искру уважения — ту, которую мужчины дарят только тем, кто прошел через огонь.

— Спасибо, — сказал я, и мой голос был искренен. — Я не забуду твоей помощи, Варш.

— Не забывай своего обещания, — ответил он, и его голос стал тверже. — Когда тьма придет, ты будешь сражаться на моей стороне. Это наш уговор.

— Я буду, — пообещал я, и в этом обещании была вся моя решимость.

Мы выехали из крепости на рассвете, когда первые, робкие лучи солнца только начали золотить вершины черных гор. Дорога назад, в Амерту, заняла долгих десять дней. Мы скакали через поля, уже укрытые первым, тонким снегом, через леса, где ветер пел свои холодные песни, через города и деревни, где люди выходили на дорогу, чтобы посмотреть на нас. И везде нас встречали с радостью и надеждой. Весть о том, что герои возвращаются, разнеслась по всему королевству, как лесной пожар.

На пятый день пути мы въехали в Гальтер, и я понял, что мы попали в самый центр праздника, который, казалось, охватил весь город.

Праздник пива.

Город был неузнаваем. Узкие, кривые улочки были украшены гирляндами из засушенных цветов и разноцветных флагов, которые трепетали на ветру. В воздухе, смешиваясь с холодным дыханием осени, стоял плотный, хмельной запах солода, свежесваренного пива и жареного мяса. Люди — ремесленники, торговцы, крестьяне, даже знатные господа в своих лучших одеждах — пели, танцевали на площадях, пили из огромных, деревянных кружек, и их смех, звонкий и беззаботный, разносился по улицам, заглушая даже шум ветра. Праздник пива был самым веселым и шумным праздником во всем королевстве, и он длился целых тринадцать дней, пока цвело сусло в подвалах пивоваров.

— Мы не можем останавливаться, — сказал Хелвард, глядя на празднующую толпу. В его голосе слышалась стальная решимость, но я заметил, как он на мгновение задержал взгляд на танцующих детях. — Мы должны спешить.

— Нам нужно хотя бы поесть, — возразила Роза, и в ее голосе была усталость. — И дать лошадям отдых. Они не железные.

Мы остановились на постоялом дворе, где нас встретили с распростертыми объятиями, узнав героев. Я стоял у окна, глядя на людей, которые танцевали на улице под звуки волынок и барабанов. Их лица были счастливыми, беззаботными, словно не было никакой тьмы на горизонте, словно мир был вечен и безопасен. Они не знали о пророчестве, о героях, о войне, которая уже стояла на пороге. Они просто жили своей жизнью, наслаждались моментом, и в этом была их сила.

Я чувствовал себя чужим в этом мире. Я был частью чего-то большего, чего-то, что лежало за пределами их понимания, и я не мог присоединиться к их радости. Это было как смотреть на картину через мутное стекло.

— Ты думаешь о том, что будет дальше, — сказал Алмерик, садясь рядом со мной и протягивая мне кружку с горячим, травяным чаем. Его голос был мягок и спокоен.

— Да, — признался я, принимая кружку. Тепло разлилось по пальцам. — Я думаю о том, что мы можем не успеть. Что тьма настигнет нас раньше, чем мы соберем всех.

— Мы успеем, — ответил он с той тихой, непоколебимой уверенностью, которая была его главной силой. — Хитхел ведет нас. Она не оставит своих детей.

Я хотел ответить, но в этот момент я услышал, как кто-то запел на площади. Голос был чистым, сильным, и он пел о героях, о битвах, о любви — старую, древнюю балладу, которую я слышал в детстве, в те времена, когда мир казался проще. Я смотрел на певца — старого, седого менестреля с потрепанной лютней в руках — и я чувствовал, как в моей душе зарождается странное, почти забытое чувство. Надежда.

Мы отдохнули несколько часов, накормили лошадей и снова продолжили путь. Праздник остался позади, но его эхо, его радость и его надежда все еще звучали в моей душе, как далекая, прекрасная мелодия.

Мы прибыли в Амерту на двенадцатый день, когда солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в кроваво-красные и золотые тона. Город был неузнаваем. Улицы были украшены белыми полотнищами с изображением пяти богов — символами Святой Империи Дальхок. Люди стояли вдоль дорог, и они приветствовали нас криками и аплодисментами, бросая под ноги цветы, которые тут же превращались в кашу под копытами лошадей.

— Они думают, что мы герои, — сказал Гасмель, глядя на толпу. В его голосе слышалось удивление, смешанное с неловкостью.

— Мы и есть герои, — ответила Роза, и в ее голосе зазвенела сталь. — Или, по крайней мере, мы пытаемся ими быть. Это уже немало.

Мы въехали на главную площадь, где уже собралась делегация Святой Империи. Белые шатры с золотыми вышивками были разбиты прямо на мостовой, и вокруг них стояли жрецы в длинных, белых одеяниях. В центре, на возвышении, покрытом белым бархатом, стояла Святая Ашера Факот. Ее серебряные волосы, длинные и блестящие, струились по плечам, и ее глаза, светло-голубые, как ясное небо, смотрели на нас с сочувствием и надеждой. Рядом с ней стоял епископ Дарин Магерш — Серый кардинал, как его называли в народе. Его лицо, бледное и аскетичное, было непроницаемым, как каменная маска, и я чувствовал, как от него исходит холод, пронизывающий до костей.

Глеотхайн стоял рядом с ними, опираясь на свой старый посох. Его лицо было серьезным, почти мрачным. Он кивнул нам, когда мы подошли ближе, и я увидел в его глазах смесь облегчения и тревоги.

— Вы вовремя, — сказал он тихо, так, чтобы слышали только мы. — Святая хочет объявить пророчество. Это будет важно для всех нас.