Александра Ушакова – Кровь и Корона (страница 28)

И я знал, что она права.

Глава 6: Гость, который пришел сам

Три дня мы провели в поместье Парье, и эти дни стали для нас чем-то вроде передышки — короткой, хрупкой остановки посреди бесконечного, изматывающего пути. Сальет оказался радушным, хлебосольным хозяином, который не позволял нам скучать ни минуты. Его добродушный, раскатистый смех сотрясал стены старого дома, а его рассказы о былых битвах и походах могли заворожить любого. Вильет, его жена, была мудрой и проницательной женщиной, которая, как мне казалось, видела нас насквозь, читая в наших душах, как в раскрытых книгах. Она редко говорила, но каждое ее слово было точным и весомым.

Тельма, после дуэли с Розой, заметно смягчилась. Она больше не смотрела на нас с ледяным вызовом, а скорее с любопытством, как на загадку, которую нужно было разгадать. Она часто подходила к Розе, чтобы обсудить техники боя, и между ними завязывалась та особая связь, которая бывает только у воинов, прошедших через испытание честью. Иногда я видел, как они вдвоем тренировались на рассвете, их клинки сверкали в утреннем тумане, а дыхание вырывалось облачками пара.

Но мы не могли оставаться долго. Тьма, о которой говорило пророчество, уже сгущалась на горизонте, и каждый потерянный день был на вес золота. Время работало против нас.

— Мы должны идти, — сказал Глеотхайн за завтраком на четвертый день. Его голос был ровным, но в нем слышалась та особая, тревожная нотка, которая появлялась, когда он принимал важное решение. — Следующий герой ждет нас в Гальтере, в северных рудниках.

— Кузнец, — кивнул Хелвард, отрывая взгляд от своей книги. — Гасмель. Гном, который работает в северных рудниках уже много лет. Говорят, он может выковать клинок, способный разрубить камень.

— Если он еще жив, — тихо добавила Роза, и в ее голосе послышалась тревога.

В комнате повисла тяжелая, давящая тишина. Мы все знали, что северные рудники Мермаста — это не место, где люди живут долго и счастливо. Рабский труд, холод, пронизывающий до костей, вечный голод, жестокие надзиратели и постоянная угроза демонических набегов. Гасмель мог быть мертв уже много лет — сгнил в сырой земле или был сожран теми тварями, что охраняли шахты.

— Мы должны попытаться, — сказал я, нарушая молчание. — Если он жив, мы найдем его. Если нет... мы найдем того, кто сможет занять его место. У нас нет права сдаваться, не попробовав.

Глеотхайн посмотрел на меня, и в его единственном глазу мелькнула искра одобрения — редкая, почти неуловимая.

— Ты прав, Халлас. Мы должны попытаться. Это наш долг.

Мы начали собираться, когда у ворот поместья раздался странный, нарастающий шум. Крик стражи, звон металла, топот копыт — все смешалось в тревожную, нестройную какофонию.

— Что там происходит? — спросил Сальет, поднимаясь из-за стола с тяжелым, медвежьим вздохом.

— Не знаю, господин, — ответил один из его людей, вбегая в зал. Его лицо было взволнованным. — Но там кто-то есть. Один. Он требует встречи с архимагом. Говорит, что дело срочное и не терпит отлагательств.

Глеотхайн поднялся, и его лицо стало серьезным, почти мрачным.

— Он назвал свое имя?

— Нет, господин. Но он сказал, что вы ждали его. Что он пришел по велению богов.

Мы переглянулись. Я чувствовал, как внутри меня закипает странное, смешанное с тревогой любопытство. Гости, приходящие по велению богов, никогда не приносят простых вестей.

— Я выйду к нему, — сказал Глеотхайн. — Оставайтесь здесь.

Он вышел из зала, но мы, не в силах сдержать любопытства, последовали за ним, толпясь у входа.

Во дворе, на фоне серого, хмурого неба, стоял мужчина. Он был высоким и худым, с темными, глубоко посаженными глазами, в которых отражалась бесконечная, вековая усталость. Его кожа была бледной, как у человека, который много лет не видел солнечного света, а одежда — простой и поношенной, но опрятной. На поясе у него висел меч — старый, но хорошо ухоженный, с рукоятью, украшенной древними, едва различимыми рунами, что мерцали тусклым серебряным светом.

Он смотрел на нас спокойно, без страха, и в его взгляде была та уверенность, которая бывает только у тех, кто знает свое предназначение.

— Ты — Халлас Черный Кот? — спросил он, и его голос, тихий и ровный, прозвучал в тишине двора, как звон далекого колокола.

— Да, — ответил я, чувствуя, как внутри меня все напрягается. — А ты кто?

— Меня зовут Алмерик, — сказал он, и в его голосе послышалась глубокая, древняя печаль. — Я жрец Хитхел, богини урожая и плодородия. И я пришел, потому что вы искали меня. Я чувствовал ваш зов, как чувствуют зов крови.

Тишина повисла в воздухе, такая плотная, что можно было услышать, как капает вода с крыши. Я смотрел на него, чувствуя, как внутри меня что-то щелкает, как замыкается невидимая цепь. Жрец Хитхел. Один из избранных. Тот, кто носит знак богини, дарующей жизнь и плодородие.

— Ты знал, что мы здесь? — спросил Глеотхайн, и его голос был напряженным, как натянутая струна.

— Я знал, что вы придете, — ответил Алмерик, и его голос был мягок, но тверд. — Хитхел показала мне это во сне, когда я молился в ее храме. Она сказала, что я должен идти на восток, в поместье Парье. Что там меня ждут те, кто нуждается в моей помощи. Те, кто собирает героев, чтобы противостоять тьме.

— И ты пришел, — сказал я, чувствуя, как в груди разливается странное, почти теплое чувство.

— Я пришел, — кивнул он. — Я не знаю, что именно вы хотите от меня. Я не воин, не маг, не стратег. Я всего лишь жрец, который умеет молиться и слушать голос своей богини. Но я готов служить. Так велит моя вера.

Он медленно опустился на одно колено и склонил голову, обнажая тонкую, бледную шею.

— Я буду следовать за вами, — сказал он, и в его голосе слышалась глубокая, непоколебимая преданность. — Я буду помогать вам, чем смогу. Молитвой, словом, а если понадобится — и мечом. Хитхел не оставляет своих детей.

Глеотхайн подошел к нему, и его лицо было серьезным, почти торжественным.

— Ты знаешь, что это не будет легким путем? — спросил он, и его голос звучал низко. — Ты знаешь, что нам придется идти на север, в самое сердце тьмы, которая ждет нас там?

— Я знаю, — ответил Алмерик, поднимая голову. В его темных глазах горел тот особый, внутренний свет, который бывает только у истинно верующих. — Я видел это во сне. Я видел тьму, которая приближается, черную и безжалостную. Но я также видел свет, который должен ее остановить. Свет, который зажгли вы.

— И ты веришь, что этот свет — мы? — спросил Хелвард, и в его голосе слышался скептицизм, смешанный с любопытством.

— Я верю, — ответил Алмерик, и его голос не дрогнул. — Хитхел не ошибается. Она никогда не ошибается. Если она привела меня к вам, значит, так должно быть.

Тишина снова повисла в воздухе. Я смотрел на этого человека, на его смирение и его внутреннюю силу, и чувствовал, как в моей душе зарождается глубокое, искреннее уважение. Он был не похож на воинов, которых я встречал. В нем не было агрессии, не было той холодной стали, что была в Розе или Тельме. Но была вера — чистая, как горный источник, и она делала его сильным.

— Встань, — сказал Глеотхайн, и его голос смягчился. — Мы принимаем твою помощь, Алмерик. Мы рады, что ты с нами.

Алмерик поднялся, и его взгляд встретился с моим. В его глазах было спокойствие, уверенность и та глубокая, древняя мудрость, которая не приходит с годами, а даруется свыше.

— Ты — Халлас, — сказал он, и в его голосе было утверждение, а не вопрос. — Тот, кто ведет нас. Кто открывает двери.

— Я просто человек, — ответил я, чувствуя неловкость под его пронизывающим взглядом.

— Нет, — сказал он, и в его голосе зазвучала твердость, которой я не ожидал. — Ты больше, чем просто человек. Ты — ключ. Ты открываешь двери для других, которые сами не могут их найти. Ты — тот, кто ведет нас к свету.

Я смотрел на него, и в его словах я слышал эхо того, что говорил Глеотхайн в ту ночь у дуба. Те же слова, та же уверенность.

— Мы должны идти дальше, — сказал я, чувствуя, как внутри меня, под слоями усталости и сомнений, зарождается новая, незнакомая сила. — Нам нужно найти остальных. Мы не можем останавливаться.

Алмерик кивнул, и в его жесте было столько уверенности, что я почувствовал, как мои собственные сомнения начинают рассеиваться, как туман под лучами утреннего солнца.

— Я готов идти с вами, — сказал он. — Куда бы вы ни направились.

Сальет хлопнул в ладоши, и его лицо, добродушное и румяное, сияло от радости, как у ребенка, получившего долгожданный подарок.

— Вот это я понимаю! — сказал он, и его голос прогремел по двору. — Герои собираются! Один за другим, как звезды на небе! Это будет великое приключение, достойное песен и легенд!

— Это будет опасное приключение, — поправила его Вильет, и в ее голосе слышалась та особая, материнская тревога, которую не скрыть ни за какой маской. — И я надеюсь, что все вы вернетесь живыми. Что бы ни случилось.

— Мы вернемся, — сказал я, и в моем голосе прозвучала уверенность, которой я сам не ожидал. — Мы вернемся все. Я обещаю это.

Но внутри меня, глубоко в душе, шевелилось сомнение. Я не знал, что ждет нас впереди. Я не знал, сможем ли мы справиться с той тьмой, что надвигалась с севера, с той древней, безжалостной силой, что уже поднималась из глубин времен. Но я знал, что мы должны попытаться. Мы должны спасти этот мир.