Александра Ушакова – Грани (страница 7)
В зеркале стояла женщина, которой невозможно было отказать.
— Я готова, — сказала она своему отражению, словно подбадривая себя перед прыжком.
Дверь в избушку приоткрылась, выпуская её в серый утренний свет. И в тот же миг Даль подбежала сзади, обняла, прижалась щекой к лопаткам, пахнущая ванилью и детством.
— Удачи, — прошептала девочка. — Ты справишься.
Джулия накрыла её руки своей ладонью, сжала, отпустила и шагнула наружу.
Она шла к «Грации» пешком — не спеша, позволяя миру разглядеть себя. Люди оборачивались ей вслед. Женщины провожали взглядом, полным смеси зависти и восхищения, мужчины на секунду теряли нить разговора, глядя, как она идёт — прямо, свободно, словно весь этот город, вся эта серая усталость не имели к ней никакого отношения.
Джулия чувствовала эти взгляды, но не позволяла себе ни тени сомнения. Она шла не ради себя. Она шла ради мальчика, который каждую ночь рисовал маму счастливой.
Людмила встретила её у входа, держа в руках поднос с дымящимся кофе и свежими круассанами.
— Наташа сейчас придёт, — сказала директор, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в глазах прыгали искорки волнения. — Садитесь, пожалуйста. Я... мы вас ждали.
Джулия кивнула, прошла в зал и опустилась в мягкое кресло у окна. Здесь было тепло, пахло кофе, новой косметикой и лёгким страхом — тем, который всегда сопровождает ожидание важного. Она огляделась: стеллажи с пробниками, зеркала в подсветке, касса, упаковочные материалы, и за столом для гостей — девочка лет двенадцати, с тугим хвостом и сосредоточенным лицом. Света.
Сомова-младшая учила уроки, раскрыв тетрадь по математике, но время от времени поглядывала на странную гостью. В её взгляде читалось любопытство — живое, детское, ещё не забитое усталостью взрослых.
— Доброе утро, — сказала Джулия негромко, и Света улыбнулась в ответ, смутившись, что её заметили.
— Здравствуйте, — ответила девочка и снова склонилась над тетрадкой, но краем глаза продолжала наблюдать.
Джулия взяла чашку с кофе, сделала глоток. Горько, терпко, по-настоящему. Ей нравился этот вкус — он напоминал, что она здесь, в реальности, что всё происходит всерьёз.
А в маленькой квартире на окраине Наталья торопилась.
Она быстро умылась, наскоро расчесала волосы, натянула серый свитер — тот самый, в котором ходила на работу, — джинсы, пуховик. В зеркале прихожей мелькнуло отражение: уставшее лицо, тени под глазами, нет косметики, нет украшений. Она вздохнула, повернулась и увидела сына.
Вова стоял в коридоре, уже одетый, смотрел на неё снизу вверх глазами, в которых читалась просьба. Не вопрос — просьба.
— Мама, можно с тобой? — спросил он тихо, почти неслышно, и в этом «можно» было столько надежды, что у Натальи защипало в носу.
Она хотела сказать «нет» — там работа, посторонняя женщина, неизвестно, как всё пройдёт. Но встретилась с его взглядом и поняла, что не сможет. Не сегодня.
— Хорошо, — сказала она, опускаясь на стул, чтобы завязать шнурки. — Я жду.
Вова быстро собрался: рюкзак с комиксами, шапка, шарф, варежки — всё, как полагается. Он выскочил за дверь первым, и Наталья, закрывая квартиру, услышала, как он уже что-то рассказывает соседскому коту, который грелся на батарее в подъезде.
День встретил их морозом, серым небом и снегирями, сидевшими на ветке старой берёзы. Красные грудки ярко горели на фоне белого, и Вова на секунду замер, разглядывая их, словно запоминая для нового рисунка.
Наталья завела машину — старую, но верную, доставшуюся от бабушки вместе с квартирой. Прогрела мотор, включила печку, поставила в подстаканник кружку с остывшим чаем, который Вова сунул ей в руки перед выходом.
— Поехали, — сказала она, трогаясь с места.
Вова сидел рядом, смотрел в окно, на убегающие дома, на снег, на фонари, мимо которых они проезжали, и молчал. Молчал тем хорошим молчанием, когда не нужно слов, потому что ты просто рядом.
Наталья покосилась на сына и вдруг подумала: а что, если эта женщина, та самая, похожая на неё, — это знак? Что, если кто-то наверху или где-то там, в неведомом, решил напомнить ей, кто она есть? Или это проверка? Или просто случайность, которой не стоит придавать значения?
Она выдохнула, сжимая руль, и свернула к «Грации».
В зале зазвенел колокольчик над дверью.
Джулия подняла голову от чашки, Людмила выпрямилась за прилавком, Света отложила ручку.
На пороге стояла Наталья Воронова — в сером свитере, джинсах, с растерянным взглядом и лёгким румянцем, который мороз выжег на щеках. За её спиной, чуть сзади, держась за край пуховика, переминался с ноги на ногу мальчик с русой головой и голубыми глазами.
Наталья перевела взгляд на кресло у окна — и замерла.
Женщина, сидевшая там, была ею. И не ею одновременно. То же лицо, те же глаза, но другие — светящиеся, уверенные, без тени усталости. На ней было платье, которое Наталья никогда бы не надела, шуба, о которой можно только мечтать, и кольца с камнями, отражающие утренний свет тысячей искр.
— Здравствуйте, — сказала Джулия, вставая. Голос её был мягким, но в нём слышалась та самая сталь, которую так не хватало Наталье. — Я ждала вас.
Вова выглянул из-за маминой спины, посмотрел на незнакомку и... не узнал в ней Джулию из Пограничья. Перед ним была просто очень красивая женщина, которая почему-то смотрела на маму так, будто видела в ней что-то важное, то, что сама мама давно в себе не замечала.
Наталья сделала шаг вперёд, и колокольчик над дверью звякнул ещё раз, словно ставя точку в конце долгого, очень долгого ожидания.
— Я готова, — сказала она, и в голосе её прозвучало то, чего она сама от себя не ожидала: решимость.
Джулия улыбнулась — той улыбкой, которую Вова рисовал каждую ночь в своём скетчбуке.
— Тогда начнём.
ВОСКРЕСЕНЬЕ. ПРОДОЛЖЕНИЕ
Наталья провела Джулию к рабочему креслу — тому самому, с мягкой спинкой и регулируемым подголовником, где она обычно усаживала клиенток, готовясь творить. Руки её слегка дрожали, но это было незаметно: годы работы в салоне приучили держать себя в руках, даже когда внутри всё кипит.
— У вас есть аллергия на какие-нибудь компоненты? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, профессионально.
— Нет, — ответила Джулия, и этот короткий ответ прозвучал мягко, но с той спокойной уверенностью, которая не требует подтверждений.
Наталья кивнула, принялась за дело: очищающая мицеллярная вода, тоник без спирта, лёгкий увлажняющий крем. Пальцы её двигались привычно, почти автоматически, но взгляд то и дело возвращался к лицу клиентки. Кожа была идеальной. Не просто ухоженной — словно сотканной из света, без единой морщинки, без следов усталости, без тех тёмных кругов, которые Наталья каждое утро видела в собственном зеркале.
— Какой макияж вы хотели бы? — спросила Наталья вслух, отступая на шаг, чтобы оценить форму лица. — Вечерний? Или что-то более естественное?
Джулия подняла глаза. В её взгляде, устремлённом на Наталью, было что-то странное: печаль, смешанная с непонятной ответственностью, словно она смотрела не на мастера, а на кого-то очень близкого, кто нуждается в спасении.
— На каждый день, — сказала Джулия негромко. — Для встреч и офисов. Такой, чтобы чувствовать себя уверенно.
Наталья замерла на секунду, поймав себя на мысли, что эта женщина говорит не столько о макияже, сколько о чём-то большем. Но она отогнала это чувство, взяла палитру с тенями и принялась за работу.
Пока женщины были заняты разговором и делом, Вова тихо пересёк зал и сел за соседний стол для гостей — тот, что стоял справа от Светы. Стол был такой же белый, как и всё в «Грации», с аккуратной салфетницей и вазочкой с леденцами. Он достал из рюкзака альбом, тот самый, потрёпанный, в пятнах от краски, и открыл на чистом листе.
Света, сидевшая слева, склонилась над тетрадкой по алгебре. Она краем глаза следила за Вовой, но делала вид, что сосредоточена на примерах. Тишина между ними была той особенной, какая бывает, когда двое ещё не решили, стоит ли начинать разговор.
— Привет, — буркнула Света наконец, и в её голосе слышалась не злость, скорее растерянность. Она не ожидала увидеть его здесь, в мамином магазине, да ещё и в воскресенье.
Вова повернул голову, и на секунду их взгляды встретились.
— Привет, — ответил он просто и снова склонился над альбомом.
Карандаш заскользил по бумаге, выводя первые линии. Света попыталась вернуться к уравнениям, но примеры не складывались. Она черкала, перечеркивала, снова писала и чувствовала, как внутри растёт раздражение — не на Вову, а на эту дурацкую математику, которая никак не хотела поддаваться.
— Сложно, — выдохнула она наконец, откладывая ручку. В голосе её звучала усталость и какая-то детская беспомощность, которую она обычно старалась не показывать. — Совсем не понимаю.
Вова поднял голову, посмотрел на учебник, потом на неё. В его глазах не было насмешки или превосходства — только спокойное желание помочь.
— Я помогу, если хочешь, — сказал он тихо, отодвигая альбом.
Света удивлённо моргнула. Этот мальчик, которого она привыкла защищать от Ромы и Лёши, вдруг предложил помощь так естественно, будто они сидели за одной партой не первый год.