Александра Ушакова – Грани (страница 6)

— Ты впервые вышла в реальность, — сказала она спокойно, без осуждения. — Это всегда тяжело. Мы забываем, каково это — быть там. Дышать их воздухом. Чувствовать их усталость.

— У Натальи выходной, — Джулия подняла глаза, и в них снова появилась знакомая сталь, но теперь в ней была примесь чего-то другого — решимости, граничащей с отчаянием. — Она сегодня не работала. Я видела Людмилу, подругу её. Директора. Сказала, что хочу макияж от Натальи, что готова платить. Она сказала: «У Натальи выходной. Это невозможно».

— А завтра? — спросила Даль, отстраняясь, но не отпуская руки Джулии.

— Завтра я пойду снова, — твёрдо сказала Джулия. — Я сказала, что приду. И приду. Наталья должна увидеть, что её ждут. Что в неё верят. Что она нужна не только сыну, который варит чай и укрывает её пледом.

Лина присела на корточки перед лавкой, заглядывая Джулии в глаза.

— Ты хочешь не просто посмотреть на ребёнка. Ты хочешь изменить мать.

— Я хочу, чтобы она вспомнила, кто она, — ответила Джулия. — Пока не поздно.

Даль отпустила её, отошла к окну — нарисованному, с белыми занавесками, за которым виднелась та самая берёза из Вовиного двора. Девочка прижалась лбом к стеклу.

— Он рисует её счастливой, — тихо сказала она. — Каждый вечер. Достаёт скетчбук и рисует. Значит, он помнит. Значит, она ещё может стать такой.

В избушке стало тихо. Даже шкаф перестал скрипеть, словно прислушиваясь.

Джулия выпрямилась, сняла шубу, аккуратно повесила на вешалку, которую Лина уже достала из шкафа. Потом подошла к маленькому зеркалу в раме из морских ракушек — ещё один след чьей-то забытой фантазии — и посмотрела на своё отражение.

На неё смотрела женщина, точь-в-точь похожая на Наталью Воронову. Только в глазах — не усталость, а свет.

— Завтра, — сказала она своему отражению. — Я сделаю так, чтобы она вспомнила.

Даль подошла сзади и положила голову ей на плечо.

— Мы с тобой, — прошептала девочка. — Мы всегда с тобой.

Лина вздохнула, коснулась виска, проверяя каналы связи.

— Нам нужно возвращаться в башню. Лот будет ждать отчёт. И... — она помедлила, — нам нужно готовиться к тому, что завтра может случиться что-то большее, чем просто визит.

— Что ты имеешь в виду? — спросила Джулия, оборачиваясь.

— Если Наталья вспомнит себя... если она начнёт верить... это может изменить всё. Не только её. Границу. Пограничье. Его. — Лина кивнула куда-то в сторону окна, туда, где в маленькой квартире на окраине мальчик с голубыми глазами уже, наверное, переключал каналы или читал комиксы, не зная, что завтрашний день может стать для него самым важным.

Даль оторвалась от окна и подошла к Лине.

— Значит, завтра мы должны быть готовы ко всему, — сказала она, и в её голосе прозвучала та самая решимость, которая делала её не просто девочкой из аниме, а настоящим хранителем.

Джулия кивнула, поправила волосы, собирая их в аккуратный пучок — точь-в-точь как Наталья делала перед работой.

— Возвращаемся, — сказала она. — Нам нужно многое обсудить с Лотом.

Лина открыла портал — золотую дверь, сотканную из пыльцы светлячков и архивных данных. За ней уже виднелись белые коридоры Башни, и оттуда тянуло привычным, родным теплом.

Даль шагнула первой, на пороге обернулась и помахала рукой избушке, её нарисованным стенам, ситцевой лавке, шкафу с секретами и коту из Простоквашино, который смотрел снаружи своим вечным, понимающим взглядом.

— Спасибо, что приютила, — прошептала девочка.

Дверь закрылась, и нарисованная избушка снова стала просто рисунком — старым, выцветшим, с котом и красивой дамой в окне. Только снег вокруг будто бы чуть-чуть подтаял там, где ступала женщина в норковой шубе.

А где-то в Белой башне уже собирался совет, чтобы решить, что делать завтра. Чтобы понять, как далеко они готовы зайти ради одного мальчика, который рисовал счастливую маму и мечтал о мире, где ему не будет больно.

Звонок прервал просмотр.

На экране ноутбука, поверх замершего кадра с Арагорном и Арвен, высветилось имя: «Директор». Людмила Сомова.

Наталья вздохнула — тем особенным вздохом, каким взрослые люди встречают неизбежное, — и бросила быстрый виноватый взгляд на сына.

— Вов, пять минут.

— Хорошо, — мальчик понял всё без объяснений.

Он встал с дивана, аккуратно, чтобы не стряхнуть крошки чипсов на плед, и побрёл на кухню. Щёлкнул чайником, включил свет, сел на табурет, ожидая, когда вода закипит. Гул чайника заполнил маленькое пространство, заглушая приглушённый голос мамы из зала.

А Наталья тем временем прижала телефон к уху, отворачиваясь к окну, за которым уже давно стемнело.

— Наташа! — голос Людмилы в трубке был взволнованным, почти визгливым, что для всегда сдержанной директрисы было редкостью. — Выйди завтра! Приходила женщина! Такая... — Люда запнулась, подыскивая слова, — необычная. Красивая. И хочет именно тебя. Платит долларами! Долларами, Наташ! Я сама видела.

Наталья слушала, прикрыв глаза, и чувствовала, как внутри что-то ёкает — то ли от неожиданности, то ли от смутной тревоги.

— Люба, — сказала она негромко, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, хотя сердце колотилось где-то у горла. — Я приду. Но только сделаю ей макияж и уйду. У меня выходной, мы с сыном...

— Да, да, да! — перебила её Людмила, и в её голосе послышалось облегчение. — Конечно, всё как скажешь. Я напишу ей, что ты ждёшь. Она сказала, что придёт завтра. Пусть приходит. Только приди, Наташ. Она... — директор понизила голос до доверительного шёпота, — она на тебя так похожа. Как будто ты, но... другая. Сильная, что ли. Дорогая.

Наталья не нашлась, что ответить. Она молча кивнула в темноту окна, хотя Люда не могла этого видеть.

— Ладно, пока, — сказала она и нажала отбой.

Телефон выскользнул из пальцев на диванную подушку. Наталья посидела ещё минуту, глядя на погасший экран, на отражение собственного лица в чёрном стекле, и только потом поднялась и пошла на кухню.

Вова сидел на табурете, поджав под себя ногу, и рисовал на салфетке.

Он не слышал, как она вошла. Не поднял головы, когда чайник выключился сам, щёлкнув кнопкой. Он был где-то далеко — там, где карандаш становится волшебной палочкой, где линия может превратиться в крыло или в улыбку. На салфетке уже проступал дракон — не тот, что в фильме, а свой, особенный, с большими глазами и почему-то с человеческой улыбкой.

Его вид был таким, словно он обитает в другом мире. Словно его настоящее, живое, настоящее находится где-то за пределами этой кухни, за пределами этой квартиры, за пределами всего, что она, Наталья, могла ему дать.

И ей стало не по себе.

Не от того, что он рисует — она всегда это любила. А от того, как он рисовал. Сосредоточенно, жадно, так, будто от каждого штриха зависит его жизнь. И от того, что в его глазах — умных, голубых, таких же, как у неё, — отражалось что-то, чего она не понимала. Что-то, куда она не могла войти.

— Вов, — тихо позвала она, присаживаясь рядом.

Он вздрогнул, поднял голову, и в его взгляде на мгновение мелькнуло что-то, похожее на испуг — как у человека, которого выдернули из сна.

— Мам, всё? — спросил он, и голос его был ровным, но в нём не было той легкости, что полчаса назад, когда они смеялись над гномами.

— Всё, — она улыбнулась и потянулась к чайнику. — Завтра мне надо выйти на работу. Всего на пару часов. Клиентка одна... важная.

— Хорошо, — кивнул Вова и снова склонился над салфеткой, дорисовывая дракону крыло.

Наталья смотрела на его макушку, на вихор, который никак не пригладить, на напряжённые пальцы, сжимающие карандаш, и думала о том, что та женщина — та, что похожа на неё, сильная и дорогая — может быть, это знак. Может быть, это шанс. Или, может быть, просто очередной день, который нужно пережить.

Она налила чай в две кружки, поставила одну рядом с сыном.

— Дорисуешь — приходи. Досмотрим фильм.

— Хорошо, — повторил он, не поднимая головы.

Наталья вышла, оставив дверь на кухню приоткрытой. Уже в коридоре она обернулась и увидела его силуэт — маленький, сгорбленный над столом, освещённый лампочкой без абажура. И ей показалось, что вокруг него воздух чуть-чуть светится. Или это просто блики от чайника?

Она тряхнула головой и пошла в зал, убирать плед, выключать ноутбук, готовить диван ко сну.

А Вова всё рисовал. Дракон расправлял крылья, готовясь взлететь в мир, где мама всегда улыбается, где никто не кидает мяч в спину, где можно быть собой. На салфетке, тонкой и непрочной, уже не хватало места, но он не мог остановиться.

Где-то на границе миров, в Белой башне, Лина смотрела на пульсирующую точку на карте и шептала:

— Завтра. Всё решится завтра.

ВОСКРЕСЕНЬЕ

Утро воскресенья встретило Джулию в маленькой комнатке Белой башни, где она провела ночь, вглядываясь в карту границ, изучая досье на женщину, чьим отражением была. Теперь настало время действовать.

Она подошла к зеркалу — высокому, в резной раме, подаренной когда-то кем-то из хранителей. Медленно собрала волосы наверх, открывая линию шеи, плечи. Потом надела чёрное элегантное платье, которое сидело идеально, как вторая кожа. Поверх — кардиган из мягкой кашемира, цвет слоновой кости, такой, что хотелось прикоснуться. Шубу, норковую, ту самую, что заметили вчера, она накинула на плечи, не застёгивая — так, чтобы чувствовать себя свободно. Сапоги на плоской подошве из мягкой замши, почти бесшумные, пара колец из золота на пальцах и серьги-гвоздики с изумрудами — холодные, зелёные, как глаза Андрея Смирнова, но Джулия об этом не знала. Она просто выбрала их за цвет, напоминающий надежду.