Александра Ушакова – Грани (страница 2)

— Быстрее! Все держите грани!

Внизу, в гнезде, свитом из облаков и паутины снов, жалось другое существо. Маленькое, синее и круглое, словно капля океана, скатившаяся в траву. Оно прижималось к такому же пушистому и круглому, но большому — матери.

— Мама, мне страшно, — пропищало синее создание, и его тельце дрожало мелкой дрожью, от которой расходились круги по воздуху, словно по воде.

— Тише, малыш, — мать гладила его мягкой лапой, похожей на одуванчик. — Сейчас всё починят. Хранители уже работают. Видишь?

Группа существ, похожих на светлячков, размером с ладонь, кружилась у самой трещины. Они выпускали из себя золотистую пыльцу, и та, оседая на рваном крае реальности, затягивала его, словно живую ткань. Ремонт шёл полным ходом, но прореха не желала закрываться — слишком сильным был импульс из мира людей.

В тёмном углу комнаты Вовы, рядом с кроватью, у самого плинтуса, били золотые искры. Мир таял. Совсем чуть-чуть. Тончайшая грань между вымыслом и явью истончалась под натиском мальчишеской мечты, под тяжестью его любви и боли, под светом нарисованной маминой улыбки.

А Вова всё рисовал, не замечая, как искры пляшут у его ног, как воздух в комнате становится чуть плотнее и пахнет не только остывшим чаем, но и чем-то далёким, сладким, похожим на пыльцу неведомых цветов.

СБОР В БЕЛОЙ БАШНЕ

Свет озарял Белую башню ровным, немерцающим потоком. Она стояла посреди Пограничья, как тонкая игла, воткнутая в подушку бесконечности, — место, где закаты детских грёз встречались с рассветами фантазий взрослых, и время текло иначе, повинуясь законам, неведомым в мире людей.

Белый камень стен дышал теплом. Высокие арки окон открывали вид на бескрайние просторы иного измерения: где-то вдали проплывали облака, сложенные из снов, а ближе к горизонту клубились туманы ещё не рождённых идей. Башня была штабом, последним оплотом порядка в мире, где главным законом было воображение.

— Майор, в грёзах опять был прорыв. И он идёт не с нашей стороны.

Девушка с причудливым разноцветным каре — розовые, синие и зелёные пряди переливались, словно живые — поставила белую керамическую кружку на стол. Её костюм в стиле технопанк мягко светился в местах стыков ткани с имплантами: Лина была дитя фантазий о цифровом будущем, и даже здесь, в мире грёз, она оставалась проводником между органическим и технологическим.

— Прорывы всё чаще и чаще, — продолжила она, и в её голосе послышалась усталость, не свойственная вечным существам. — Детские фантазии боятся. Они сжимаются, прячутся. А их страхи продавливают границы сильнее, чем любая атака извне.

Мужчина лет сорока пяти с аккуратной бородой и сединой на висках поднялся из-за стола. Тяжелые латы скрипнули при движении, но винтовка за спиной сидела привычно, как продолжение тела. Лот — Майор — обвёл взглядом собравшихся.

— Я всё понимаю, Лина, — голос его был низким, спокойным, тем тоном, каким отдают приказы перед боем. — Но мы не можем влиять на реальный мир. Ты знаешь правила.

— Почему нет? — возмущение блондинки прозвучало резко, почти вызывающе.

Джулия вскочила со своего места. Тридцатилетняя женщина в облегающем костюме из кибер-игры, с идеальной осанкой и холодными голубыми глазами — она была точной копией Натальи Вороновой, только сильной, уверенной, без тени усталости и надлома. Здесь, в Пограничье, она воплощала то, кем мать Вовы могла бы стать, если бы не сломалась под тяжестью реальности.

— Драконы ходили туда и сюда! — Джулия ударила ладонью по столу, и белая поверхность на мгновение пошла рябью, впитав её эмоцию. — Почему нам нельзя? И где, кстати, носит Даль? Она должна была вернуться час назад.

Лот провёл ладонью по коротким волосам солдатской стрижки. Жест усталости, который он позволял себе только здесь, среди своих.

— Драконов, — сказал он медленно, словно вдалбливая прописную истину, — из-за их способности исполнять желания и ходить где они хотят, чуть не истребили. Полностью. Под корень. Ты хочешь такой судьбы для нас?

— Я понимаю, — Джулия поджала губы, но огонь в глазах не погас. — Но если так продолжится с прорывами... если границы рухнут... фантазии будут под угрозой. Все. Не только детские. Наши миры просто схлопнутся в точку.

Тишина повисла в башне, тяжёлая, как намокшее одеяло.

— Я посмотрю, что есть в архивах на этот счёт, — тихо сказала Лина. — Может, там найдётся прецедент. Или хотя бы подсказка.

Она коснулась виска, и разноцветные пряди волос слабо засветились, подключаясь к невидимым информационным потокам Пограничья.

А Даль тем временем стояла на самой границе.

Девочка лет тринадцати в ярком анимешном платье — с огромными глазами, в которых плескалась вся доброта мира, и решимостью, спрятанной за хрупкими плечами — прижалась ладонью к тонкой мембране, разделяющей миры.

Вокруг неё роем кружились светлячки-хранители. Они выпускали золотую пыльцу, латая микроскопические трещины, но Даль не смотрела на них. Её взгляд был прикован к тому, что открывалось по ту сторону.

Там, в сером и тяжёлом мире реальности, за столом в маленькой комнате сидел мальчик. Сгорбленные плечи, русый затылок, карандаш в руке. Он рисовал — быстро, жадно, словно от этого зависела его жизнь. Рядом стояла кружка с остывшим чаем, за окном падал снег, а на стене тикали часы, отсчитывая время, которого у него почти не оставалось.

— Он так хочет сбежать, — прошептала Даль, и её пальцы погладили прохладную поверхность мембраны. Та отозвалась теплом, пульсируя в такт ударам сердца мальчика. — Он так хочет туда, где безопасно.

Светлячки встревоженно закружились быстрее, почувствовав, как грань истончается под натиском чужой тоски.

— Я вижу тебя, — одними губами произнесла Даль, глядя на склонённую голову Вовы. — Я вижу, как тебе больно.

Мембрана дрогнула. Совсем чуть-чуть.

Золотые искры заметались в панике, затягивая микроскопическую прореху, но Даль не отнимала руки. Она смотрела на мальчика, который рисовал свою маму счастливой, и в её груди росло что-то тёплое и запретное — желание помочь. Нарушить правила. Сделать то, чего не позволял ни один закон Пограничья.

— Потерпи, — шепнула она. — Я что-нибудь придумаю.

Где-то далеко, в Белой башне, Лина уже листала архивы, Лот мерил шагами зал совещаний, а Джулия смотрела в окно на закат детских грёз, не зная, что её двойник из плоти и крови спит сейчас на продавленном диване, укрытая клетчатым пледом.

Граница таяла.

И никто уже не мог это остановить.

СУББОТА, 7:00

Вову вырвал из сна резкий шум за стеной.

Писк будильника — настойчивый, истеричный, — потом грохот упавшего стула, и сквозь всё это — мамин голос, панический, срывающийся на хрип:

— Проспала! Господи, проспала… Надо быстрее на работу, быстрее…

Он лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, где утренний свет рисовал бледные разводы. За стеной продолжался хаос: шаги, шорох одежды, стук дверцы шкафа, причитания, перемежающиеся с проклятиями. Мама носилась по комнате, хватая всё подряд — пульт от телевизора, телефон, сумку, которую уже брала, и снова пульт, словно вещи сами прыгали ей в руки, мешая сосредоточиться.

Вова вздохнул, откинул одеяло и побрёл к двери. Босые ноги ступали по холодному полу, заставляя передёргивать плечами. Скрипнув дверью, он просунул голову в щёлку:

— Мам, выходной. Суббота.

Он прошёл по коридору в зал, где бушевала стихия, и застыл на пороге.

Мама замерла посреди комнаты, словно его голос выдернул её из временной петли. На ней был тот же вчерашний свитер — мятый, с бейджем, который она так и не сняла, — и гамаши. Лицо представляло собой трагический натюрморт: размазанная тушь чёрными подтёками стекала под глаза, помада смазалась в неаккуратное пятно, волосы, когда-то собранные в хвост, теперь напоминали воронье гнездо, из которого торчали спутанные пряди. Одной рукой она судорожно натягивала зимний носок, другой всё ещё сжимала пульт.

— А… да, — выдохнула Наталья и медленно, словно у неё подкосились ноги, присела на диван. Носок так и остался наполовину надетым. — Извини. Заработалась совсем. Голова уже не варит.

— Ничего, мам, — Вова постарался, чтобы голос звучал ровно, без той жалости, что комом стояла в горле. — Я чай поставлю.

Он побрёл на кухню, щёлкнул кнопкой чайника — тот привычно загудел, принимаясь за работу, — и свернул в туалет. Проходя мимо зала, бросил взгляд: мама так и сидела на диване, тупо рассматривая предметы в своих руках, словно не понимая, откуда они взялись и зачем нужны.

Он уже привык к таким подъёмам. Последние недели в магазине ажиотаж — предпраздничная суета, народ валит за пробниками и тестовым макияжем, а мама ещё и отвечает за раскладку, за планировку торгового зала. Директор, хоть и подруга детства Людмила Сомова, женщина строгая: спуску не даёт никому, даже тем, с кем когда-то сидела за одной партой.

— Вова! — донеслось из зала, когда он вышел. — Давай позавтракаем и ещё поспим, а? Я сегодня свободна.

— Хорошо, — отозвался он, уже доставая из холодильника колбасу и хлеб. Батон, кстати, пришлось покупать вчера самому, пока мама задерживалась на работе.

Наталья зашла в ванную и закрыла за собой дверь. Включила свет, подняла глаза на зеркало — и замерла.

Из зеркала на неё смотрела чужая женщина. Усталая, потрёпанная, с разводами туши под глазами, похожими на синяки, со спутанными волосами, в которых застряла какая-то нитка. Бейдж на свитере кривился: «Наталья Воронова, администратор». Символ её новой жизни, о которой она не просила.