Александра Ушакова – Грани (страница 1)
Александра Ушакова
Грани
Глава 1
Когда мир взрослой реальности истончается, словно старая ткань на сгибе, и начинаются миры детских фантазий, на самой границе бытия несут свою вахту те, кому доверено следить, чтобы две эти бездны не соприкоснулись.
— Летай! Летай быстрее! — голос существа был похож на шелест крыльев ночной бабочки, вплетенный в треск электросети.
— Быстрее! Реальность уже просачивается!
А латали они прореху, что образовалась прямо между миром Подлинным и тесной школьной раздевалкой. Там, за деревянной дверью с облупившейся краской, сидел на скамейке мальчик. Он закрылся ото всех, сжимая в руках огрызок синего карандаша, и рисовал дракона. Дракон парил над радугой, над мирами, где всегда было безопасно, где никто не кинет мячом и не обзовет «батаном».
За дверью в раздевалку воздух начал искрить — легкие, едва заметные голубоватые разряды били из углов, заставляя тени плясать. Мальчик не обращал внимания. Он был занят своим миром, тем единственным местом, где он был по-настоящему жив.
— Эй, батан, лови!
Крик оборвал тишину. Парень покрепче, с широкими плечами и вечно нахмуренным лбом, — Рома — со всего размаху запустил волейбольный мяч в голову Вовы. Мяч больно ударил по плечу, отскочил и покатился под шкафчики.
— Рома, отстань от него! — голос прозвучал звонко и властно. Светлана Сомова, староста класса, гордость школы и любимица учителей, выступила вперед, скрестив руки на груди. Её русые волосы были туго стянуты в хвост, а в глазах горел огонек справедливости. — Я учителю скажу!
Вова вздрогнул и вжался в стену. Он был ребёнком тихим и спокойным, из тех, кого называют «ботаниками». В свои двенадцать он предпочитал книгам и комиксам шумные игры. Сейчас, на уроке физкультуры, он в очередной раз искал спасения в духоте раздевалки, в надежде, что его не заметят и оставят наедине с его мыслями.
— Светка, ты чего его защищаешь? — осклабился Леша, тощий и вертлявый дружок Ромы. — Или втюрилась в нашего гения?
— Нет, — Света гордо вскинула подбородок, — я староста. И за любую проблему спросят сначала с меня. Так что отвалите.
Рома и Леша были классической парой «двоечников», балансирующих на грани двойки и тройки, главные задиры и зачинщики всех школьных пакостей. Идейные вдохновители травли Вовы, они чувствовали свою власть и не упускали случая её продемонстрировать.
Звонок прозвенел резко и неожиданно. Урок физкультуры был последним. Вова, схватив рюкзак, вылетел из раздевалки первым, даже не переодевшись. До дома было рукой подать, и каждая минута наедине с собой была на вес золота. Вывернув из школьного коридора, он пулей вылетел на улицу.
Уже смеркалось. Одинокий фонарь у ворот заливал заснеженный школьный двор серебристым, призрачным светом. Снег искрился, словно усыпанный алмазной крошкой. Вова глубоко вдохнул морозный, колкий воздух, застегнул пуховик до самого горла и быстро зашагал к калитке.
Выходя за ворота, он попал в полосу яркого света. Это мама Светы, сидя в тёплой машине, терпеливо ждала дочь и заодно освещала дорогу детям, выходящим из школы.
— Эй, батаник! — донеслось из темноты. Это был голос Лёши. — Мы тебя в следующий раз поймаем! Слышишь?
Вова втянул голову в плечи, словно пытаясь спрятаться от этих слов в вороте куртки. Он прибавил шагу, почти побежал, оставляя за спиной смех обидчиков, холодный свет фар и ту самую прореху между мирами, которую сейчас, на пределе сил, латали невидимые стражи. Дома, в своей комнате, он снова откроет альбом. И дракон расправит крылья.
Мама сидела на диване, устало перебирая пультом телеканалы. Кадры сменяли друг друга бессмысленной цветной каруселью — она давно уже не смотрела в экран, просто механически нажимала кнопки, проваливаясь в тупую послерабочую пустоту. Уставшая, вымотанная, она даже не сняла с воротника бейдж: «Наталья Воронова, администратор» — белый прямоугольник на синей ленточке тускло поблескивал в свете телевизора.
— Вова, это ты? — голос её был усталым, но стоило ей произнести имя сына, как в нём проступило тепло, такое родное, что у мальчика на мгновение сжалось сердце. — Я пирожки принесла. И холодец. В холодильник положи, если хочешь.
— Мама, я дома, — отозвался Вова, стараясь, чтобы голос звучал бодро и радостно. Он очень старался, чтобы она не заметила той тяжести, что он принёс с улицы, — насмешек Лёшки, летящего мяча, одиночества школьного двора. Фальшь вышла почти незаметной, и он порадовался этому маленькому актёрскому успеху.
В прихожей он аккуратно, стараясь не шуметь, поправил мамины сапоги — она вечно бросала их как попало, уставшая после смены — и поставил свой рюкзак. Они переехали в этот город после развода. Отец остался в Москве, с новой любовью, с новой жизнью, в которой им с мамой места больше не было. А мама вернулась в родной Челябинск, нашла работу администратором в магазине косметики — московские курсы визажиста, на которые она так надеялась, пригодились хотя бы для этого.
Квартира досталась от бабушки — старая, без ремонта, с выцветшими обоями и скрипучим полом. Всего две комнаты и крошечная кухня, зато своя. Своя крепость. Вова не винил мать за развод и переезд. Он всё знал об отце. Месяц назад, выходя из «Ростикса» с ребятами, он видел, как на Арбате в отцовскую машину садилась молодая девушка. Длинные волосы, яркая улыбка, дорогая сумка. Отец даже не обернулся.
Вова всё понимал. Но маму любил больше.
Он прошёл на кухню, нажал кнопку чайника. На столе в прозрачном пакете лежали пирожки — ещё тёплые, магазинные, но от этого не менее родные. Рядом стояла мамина кружка с недолитым, уже остывшим чаем — она хотела выпить, но забыла, усталость взяла своё.
Вова дотянулся до полки, достал две кружки, кинул в каждую по пакетику дешёвого чая и заварил — себе и маме.
— Мам, чай! — позвал он, входя в зал.
Но мама уже спала. Тело её обмякло, голова склонилась набок, пальцы всё ещё сжимали пульт, но дыхание стало ровным и глубоким. Вова замер на пороге. Потом тихо поставил кружки на журнальный столик, осторожно поправил мамины ноги, чтобы ей было удобнее. Придвинул табуретку, поставил на неё мамин телефон на зарядку. Рядом, в пределах досягаемости, — дымящуюся кружку чая.
И укрыл маму пледом. Тем самым, бабушкиным, клетчатым, пахнущим домом и детством.
За окном падал снег. Завтра воскресенье. У них целые выходные впереди — целых два дня, чтобы быть вдвоём, пить чай, смотреть дурацкие передачи и делать вид, что всё хорошо.
Вова постоял ещё секунду, глядя на спящую мать, на её бледное лицо, на дурацкий бейдж, который так и не сняла. Потом осторожно, стараясь не скрипнуть половицей, вышел и прикрыл за собой дверь.
Он выключил свет в коридоре, и квартира сразу погрузилась в полумрак, лишь из-под маминой двери пробивалась тонкая полоска теплого света да за окном мерцал далекий фонарь. Вова забрал в свою комнату три пирожка — с капустой, с картошкой и один с повидлом, — и недопитую кружку чая, уже успевшего остыть, но всё ещё пахнущего мятой.
Сел за стол, включил настольную лампу. Уроки. Странное дело, но уроки ему нравились. В них было что-то успокаивающее, почти ритуальное: ровные строчки в тетради, аккуратные цифры, четкие правила. Они давали ему чувство стабильности, которого так не хватало в последние месяцы. Когда решаешь уравнение, мир хотя бы на время становится предсказуемым.
Часы на стене тикали размеренно, отмеряя вечер. Двадцать минут девятого. Он делал всё тщательно, с особой старательностью, словно закладывал фундамент: чтобы в выходные, в эти драгоценные два дня, быть только с мамой. Никаких отвлекающих звонков, никаких срочных дел. Только они вдвоём.
Она давно не хвалила его. И не ругала тоже. Просто была рядом — уставшая, отсутствующая, иногда словно стеклянная. Вова всё понимал. Она училась жить заново. Училась быть одной, училась не ждать звонка, который больше не раздастся, училась наполнять пустоту работой и бытом. Он не мешал. Он просто ждал, когда она справится.
Собрав рюкзак на понедельник — аккуратно сложив тетради, проверив пенал, застегнув все молнии, — он достал свой скетчбук. Потёртый, в пятнах от краски, с загнутыми уголками. Самый дорогой предмет в его комнате.
Он рисовал много. Ходил в кружок художника , где пахло масляной краской и скипидаром, где можно было молчать часами, глядя на гипсовую голову или драпировку. Но дома он рисовал не натурные постановки. Дома он рисовал своё.
Карандаш легко заскользил по бумаге, рождая линии. Сначала глаза — большие, лучистые. Потом улыбку. Настоящую, не дежурную, не усталую. Маму. Такой, какой он хотел её видеть: с расправленными плечами, с легкой походкой, с искрами счастья в зрачках. Рядом с ней, держась за руку, стоял он сам. И фоном — город, в котором им хорошо. Где нет прошлого, нет обид, нет разлук.
Он рисовал и мечтал. Мечтал о мире, где мама снова улыбается. Не уставшая, не надломленная, а живая и радостная. Настоящая.
— Опять прорыв! Грани тают! — тонкий, вибрирующий крик прорезал тишину иного измерения.
Существо с крыльями, полностью розовое, переливающееся на свету, словно сложенное из лепестков фламинго и утренней зари, заметалось вдоль светящейся трещины. Его крылья оставляли в воздухе дрожащий след, похожий на пыльцу.