Александра Ушакова – Грани (страница 3)

Она горько улыбнулась своему отражению. Потом открыла кран, умылась холодной водой, смывая вчерашний день вместе с косметикой. Распутала хвост, провела расчёской по волосам, собрала заново — аккуратно, тугой резинкой. Вроде человек.

Выйдя из ванной, она остановилась в коридоре и посмотрела на кухню.

Её маленький мужчина стоял у стола и деловито сооружал бутерброды. Хлеб, колбаса, сыр, тонкий слой масла — всё аккуратно, ровно, по-взрослому. Рядом дымились две кружки с чаем. Чайник он уже выключил, убрал на место.

У Натальи сжалось сердце. Так сильно, что на мгновение перехватило дыхание.

Мальчик стал слишком взрослым для своих двенадцати лет. Слишком тихим, слишком спокойным, слишком понимающим. Она не хотела такой жизни своему сыну — жизни, где ребёнок вынужден становиться опорой для собственной матери, где он варит чай и делает бутерброды, пока она приходит в себя после очередного рабочего дня. Но что случилось, то случилось. Развод, переезд, новая работа, вечная усталость — всё это легло не только на её плечи.

— Мам, — Вова поднял голову и посмотрел на неё тем самым взглядом, от которого у неё всё переворачивалось внутри. Умным, внимательным, уже совсем не детским. — Тебе сколько два или три бутерброда?

— Мне два, — она заставила себя улыбнуться и прошла на кухню. — И с горчицей, если есть.

Подойдя к столу, она положила руку сыну на голову и мягко погладила по волосам. Он замер на секунду — всего на секунду, но она заметила. Всё она замечала, просто не всегда успевала остановиться и подумать.

— Мам, — Вова поднял на неё глаза. В них застыл немой вопрос. — Что-то случилось?

— Да, — она улыбнулась шире, хотя глаза защипало от подступивших слёз. — У меня самый хороший сын.

Она отвернулась к плите, чтобы он не увидел, как предательски дрогнули губы. Достала яйца из холодильника, сковороду из шкафчика.

— Яичницу будешь?

Вова кивнул, но она спиной почувствовала этот кивок. Материнское чутьё работало безотказно, даже когда всё остальное в жизни разладилось.

Они позавтракали молча. Хорошим, тёплым молчанием, когда не нужно слов, потому что и так всё понятно. Потом вместе убрали со стола, и Наталья взглянула на часы.

— Давай поспим ещё, — предложила она. — Часиков до часу. Я будильник поставлю.

Вова только кивнул и поплёлся в свою комнату. Наталья зашла в спальню, упала на диван и уже сквозь дрёму услышала, как сын возится у себя, а потом всё стихло.

Часы показывали 7:48 утра субботы.

За окном падал снег. Где-то далеко, в Пограничье, девочка с огромными глазами всё ещё стояла у истончающейся грани. А в маленькой квартире на окраине Челябинска мать и сын спали, и им обоим снились разные сны об одном и том же — о доме, где тепло и безопасно.

ДЕНЬ СУББОТЫ

День субботы встретил Вову ярким лучом, проникающим сквозь старое деревянное окно. Тёплый свет, упавший сквозь ветви старой берёзы, играл на лице мальчика живыми золотистыми бликами, словно кто-то невидимый водил по нему мягкой кисточкой. Вова поёжился, потянулся и перевернулся на другой бок — к стене, где висело не то плед, не то гравюра со странным рисунком из «Алисы в Стране чудес».

Лес из грибов, величиной с деревья. Гусеница, восседающая на шляпке мухомора с важностью королевы. Над травой летают светлячки, рассыпая золотую пыльцу, а в центре всего этого чуда — девочка в голубом платье, подходящем её веку. Длинные светлые волосы, большие глаза, в которых застыло вечное удивление. Рисунок был красивым и мечтательным, таким, что хотелось смотреть на него и смотреть, проваливаясь в ту самую страну, где всё возможно.

В коридоре Вова услышал тихие шаги мамы. Она ходила из комнаты на кухню и обратно, старалась ступать бесшумно, но скрипучий паркет выдавал её шаги с предательской точностью: вот она прошла к плите, вот замерла у холодильника, вот направилась к двери. Каждая половица пела свою ноту, складываясь в утреннюю симфонию, к которой мальчик давно привык.

Вдруг тишину мирной квартиры прорезал, словно нож, разрезающий вкусный пирог, писк будильника.

— Чёрт! — выругалась мама, и Вова услышал, как она бросилась в комнату, гремя тапками по полу.

Он вздохнул, открыл глаза и сел на кровати. Спать не хотелось, но и вставать не хотелось тоже. Было то уютное, тягучее состояние, когда можно ещё немного полежать, слушая, как дом просыпается, а за окном чирикают воробьи, которых привлекла кормушка на берёзе. Но сегодня им нужно в Ашан — и по магазинам. Список продуктов, который мама набросала вчера вечером, лежал на кухонном столе, придавленный солонкой.

— Вова, вставай! — мама мягко постучала в его дверь. — Пойдём, я приготовила макароны по-флотски.

Он улыбнулся. Макароны по-флотски — это было то самое, любимое. Сытное, домашнее, с поджаристой корочкой и кусочками мяса, которые мама всегда откладывала ему побольше.

Вова любил дни, когда мама была просто мамой. Не уставшим администратором Натальей Вороновой, не женщиной, которая забывает снять бейдж и путает субботу с рабочим днём, а просто мамой, которая стучится в дверь, зовёт завтракать и гладит по голове. В такие дни всё становилось на свои места: мир обретал правильные очертания, страхи отступали, и даже школьная раздевалка с её обидчиками казалась чем-то далёким и неважным.

— Иду, мам! — крикнул он, спуская ноги с кровати.

Пол был холодным, но это даже приятно — окончательно прогоняло остатки сна. Он натянул домашние штаны, сунул ноги в тапки и вышел в коридор, где уже пахло жареным луком и мясом. На кухне тихо шипела сковорода, мама что-то напевала себе под нос — старую песню, которую Вова слышал в её наушниках, когда она думала, что никто не видит.

Он заглянул на кухню. Мама стояла у плиты в чистом домашнем свитере, волосы убраны в аккуратный хвост, без бейджа, без размазанной туши — просто мама. Она обернулась и улыбнулась той самой улыбкой, которую Вова рисовал в своём скетчбуке.

— Доброе утро, соня, — сказала она. — Садись, сейчас будет готово.

Вова сел за стол, подтянул к себе кружку с чаем — она уже стояла, заваренная, с ломтиком лимона, плавающим на поверхности, — и почувствовал, как внутри разливается тепло. Простое, обыкновенное, такое необходимое.

За окном берёза шелестела прошлогодней листвой, по кухне плыл пар от сковороды, и мама напевала песню, которую он когда-нибудь обязательно научится рисовать. Не красками и карандашами, а чем-то другим — тем, что хранится в памяти и согревает даже в самые холодные дни.

А где-то там, за тонкой гранью, девочка в голубом платье — точь-в-точь как на старой гравюре — отняла руку от истончающейся мембраны и улыбнулась. Потому что в этом мире, на этой кухне, среди запаха макарон и маминого пения, граница стала крепче. Хотя бы на время.

БЕЛАЯ БАШНЯ

Архивы Белой башни уходили в бесконечность. Светящиеся свитки, хрустальные накопители, переплетённые нитями памяти, лежали на полках, уходящих ввысь, куда не достигал взгляд. Лина парила между ними, касаясь пальцами граней, и перед её мысленным взором разворачивались миры, созданные когда-то детскими и взрослыми фантазиями.

Она смотрела всё. От начала реальностей — того самого первого проблеска сознания, когда человек впервые сказал «а если», — до рождения каждой фантазии, что обрела плоть в Пограничье.

Алиса в Стране чудес, с её кроличьими норами и улыбками без котов, прошла перед ней мерцающей лентой. Волшебник Изумрудного города, где Гудвин оказался обычным фокусником, но это не сделало мечту менее настоящей. Королевство кривых зеркал, где правда отражалась искажённо, но именно в искажениях рождалась истина. И много, много других — сотни, тысячи миров, каждый из которых когда-то был чьим-то убежищем, чьей-то надеждой, чьим-то спасением.

Лина закрыла глаза, пропуская через себя потоки информации. Её волосы — разноцветное каре, впитавшее все оттенки фантазий, — начали переливаться. Розовый, синий, зелёный, золотой — цвета сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, и чем ярче становилось свечение, тем шире расплывалась улыбка на её лице.

— Майор! Майор!

Она бежала по белым коридорам, не касаясь пола — её кибер-импланты позволяли скользить быстрее мысли. Голос звенел, отражаясь от стен, и эхо разносило новость впереди неё.

В зале совета Лот уже стоял у стола, изучая карту границ. Он поднял голову, когда Лина ворвалась внутрь, вся сияющая, с горящими глазами и переливающимися прядями, которые сейчас напоминали северное сияние, заключённое в причёску.

— Майор, я нашла! — выдохнула она, едва переводя дух.

Лот медленно провёл ладонью по бороде, приглаживая её — жест сосредоточенности, который все в башне знали. Свет, заливающий зал совета, подчеркивал серьёзность его лица: резкие скулы, глубокие морщины у глаз, спокойный взгляд человека, привыкшего принимать решения, от которых зависят жизни.

— Рапортуй, Лина, — сказал он, и в голосе его прозвучала та самая командирская нотка, которая не оставляла места суете.

Лина выпрямилась, собрала волосы в пучок на затылке — жест, который она повторяла каждый раз, когда нужно было говорить по делу. Переливы унялись, став ровным серебристым свечением.

— В архивах есть протоколы переходов. Не драконов — тех, кто был приглашён. Добровольно. Из реальности в Пограничье, — она сделала паузу, давая словам осесть. — Мы можем привести его сюда. Но он должен этого хотеть. Искренне. Не в мыслях, а там, — она коснулась груди, туда, где под техно-тканью билось её сердце, собранное из схем и надежд. — В желании. Настоящем, живом, без обмана.