Александра Ушакова – Дубль. Код ошибки – Пингвин 2. (страница 4)

— Что мы будем делать?

Она посмотрела на свои руки. Маленькие, тонкие, с бледной, почти прозрачной кожей. Руки девочки, которая должна была рисовать цветы и мечтать о будущем, а вместо этого держала судьбы тысяч.

— Не знаю, — честно сказала она. — Но я не дам им умереть. И не дам им убить тех, кого люблю. Никогда больше.

Саймон снова кивнул.

Джилия, не открывая глаз, чуть плотнее прижалась к его колену.

Джонатан за их спинами бесшумно проверил оружие и встал так, чтобы прикрыть всех троих.

А где-то далеко, в Карибском море, на ржавой, израненной палубе «Аквы», Андрей-2077 смотрел на горизонт и ждал.

Их война только начиналась.

Но этот момент — здесь, в темноте, под землёй, среди запаха сырости и страха, — был моментом тишины.

Моментом, когда они все, на мгновение, перестали быть солдатами, командирами, оружием, целями.

И стали просто людьми.

Которым было страшно.

Но которые не сдавались.

Глава 3. ЧЁРНЫЙ ПЁС НА ВОДЕ

Локация: База «Аква», верхняя палуба, временный командный пункт.

Время: 06:23, рассвет. Карибское море, координаты неизвестны даже тем, кто их определял.

Андрей стоял на обломке отсека.

Не на палубе — палубы как таковой больше не существовало. Там, где когда-то были ровные, покрытые антикоррозийной краской плоскости, теперь зияли рваные дыры, торчала арматура, свисали перебитые кабели, истекающие маслянистой жидкостью. «Аква» всплыла не целиком. Она всплыла как труп, который разлагается на части, но ещё не понял этого. Три модуля, соединённых ржавыми переходами, качались на волнах, как поплавки. Ещё пять — тех, что поменьше, технических, — плавали рядом, удерживаемые на поверхности аварийными поплавками, которые сработали автоматически при подъёме. Два отсека остались на дне. Андрей не стал их поднимать. Там были мёртвые. А мёртвые не нужны живым.

Он стоял и смотрел на воду.

Вода была серой. Не голубой, не бирюзовой, не той открыточной красоты, которой славится Карибское море. Серой, тяжёлой, маслянистой, с белёсыми прожилками пены и чёрными пятнами топливной плёнки, растёкшейся после взрыва трансформатора. Небо над головой было таким же — низким, рваным, с клубящимися тучами, которые не обещали дождя, но давили на психику, как бетонная плита.

Ветер был солёным, резким, бил в лицо, заставляя щуриться. Андрей не щурился. Он смотрел сквозь ветер, сквозь воду, сквозь горизонт. Он искал врага. Искал союзников. Искал тех, кто должен был прийти.

Вокруг, на плавучих обломках других отсеков, на крышах всплывших модулей, на импровизированных плотах из переборок и дверей, стояли они.

Его армия.

Те, кого система назвала «ошибками». Те, кого хотели стереть, забыть, похоронить на дне вместе с «Аквой». Те, кто выжил. Те, кто не сдался. Полторы тысячи человек — мокрых, грязных, израненных, голодных, злых. Полторы тысячи человек, которые смотрели на него и ждали. Ждали приказа. Ждали надежды. Ждали, что он скажет им, что всё будет хорошо, что они не зря прошли через ад, что впереди есть что-то, ради чего стоит жить.

Андрей не знал, что сказать. Он не умел врать. Не умел обещать. Он умел только вести. И убивать.

Они стояли молча. Только вода плескалась о борта, только ветер свистел в рваных отверстиях, только где-то далеко, на грани слышимости, выла сирена — один из модулей «Аквы» продолжал подавать сигнал бедствия, который никто не слышал, потому что система связи умерла ещё до всплытия.

И вдруг он увидел его.

Не краем глаза — периферийное зрение у Андрея было отточено до предела, он замечал движение раньше, чем успевал осознать. Нет. Он увидел его прямо. Чётко. Ярко. Как видение в пустыне.

Чёрный Пёс шёл по воде.

Он не плыл. Не бежал по волнам, как в дешёвых голливудских фильмах. Он шёл. Медленно, тяжело, опуская лапы в воду по самые запястья, и вода расступалась перед ним, как расступается толпа перед королём. Он был большим — огромным, под два метра в холке, с длинной, свалявшейся чёрной шерстью, с жёлтыми, горящими глазами, которые не отражали свет, а сами были источником света. Света, который не освещал — пронизывал.

Пёс шёл к «Акве». Шёл уверенно, не сбиваясь с курса, не оглядываясь, не обращая внимания на волны, которые перекатывались через его спину, не касаясь её. Шерсть оставалась сухой. Глаза — неподвижными.

Андрей не испугался. Он видел много странного. Капсулы, где умирали сознания. Нейроинтерфейсы, которые переписывали личности. Людей, которые переставали быть людьми, но продолжали жить. Чёрный Пёс был не страшнее всего этого. Он был просто... другим. Непонятным. И оттого — опасным.

Пёс остановился в десятке метров от того обломка, на котором стоял Андрей. Вода под ним вдруг стала спокойной, как зеркало. Волны, бьющиеся о корпус «Аквы», стихли. Ветер, казалось, затаил дыхание.

Пёс поднял голову. Посмотрел на Андрея. Не как собака смотрит на человека — снизу вверх, с надеждой, с преданностью, с ожиданием команды. Как равный смотрит на равного. Как солдат смотрит на солдата. Как враг смотрит на врага.

Злая улыбка растеклась по лицу Андрея.

Не та улыбка, которая делает человека красивее или добрее. Та улыбка, которая появляется у хищника, когда он видит добычу. Та улыбка, которая рождается не от радости — от предвкушения. От уверенности, что ты прав. Что ты победишь. Что тебя не остановить.

Она поползла от уголка губ — левого, где заживал свежий шрам от осколка, — сначала тонкая, едва заметная, потом шире, глубже, почти до ушей. Растянула кожу, обнажив жёлтые, сточенные зубы. Сделала его лицо не человеческим — звериным. Маской.

— Передай ей, — сказал Андрей. Голос его был низким, хриплым, как у человека, который слишком долго молчал и забыл, как звучит его собственный голос. — Передай этой... девочке... этой вашей «Монарх»... этой спасительнице синтетиков... Я её уничтожу.

Слова вылетали не плавно — рвано, с придыханием, с хрипом, который рождался где-то в груди, в том месте, где когда-то было сердце, а теперь осталась только чёрная, спекшаяся дыра.

— Уничтожу не потому, что я злой. Не потому, что я хочу её смерти. А потому что она — ложь. Она — надежда, которая не сбудется. Она — обещание, которое она не сможет сдержать. Она думает, что может спасти всех. Она врёт. Себе. Им. Всем.

Он замолчал.

Смех пошёл по его горлу с хрипом.

Не звонкий, не заразительный, не тот смех, который хочется подхватить. Тяжёлый, надрывный, с кашлем, с бульканьем, с металлическим привкусом крови на языке. Он смеялся, и его плечи тряслись, и пальцы, сжимавшие ржавый поручень, побелели от напряжения.

Он смеялся, потому что если бы не смеялся, он бы закричал. Или заплакал. Или бросился в воду и утонул, потому что плавать он так и не научился, а тело давно требовало отдыха, которого у него не было и не будет.

Смех затих так же внезапно, как и начался.

Андрей вытер рот тыльной стороной ладони. На коже осталась тонкая, красная полоска — кровь. Лопнул сосуд. Или десна. Или что-то внутри, что давно уже не работало как надо.

Он снова посмотрел на Пса.

Пёс не двигался.

Но его глаза — эти жёлтые, немигающие, всевидящие глаза — смотрели не на Андрея. Нет. Через него. Сквозь него. На запад.

Туда, где горизонт был чистым, но не пустым.

Взгляд Пса был укором.

Не злым. Не осуждающим. Усталым. Как у учителя, который видит, что ученик выбрал не тот путь, но уже не может — или не хочет — его останавливать. Как у врача, который знает, что пациент неизлечим, но продолжает приходить на обход, потому что это его работа.

— Не смотри на меня так, — сказал Андрей. В его голосе не было злобы. Была усталость. Такая же древняя, как у Пса. — Я не просил тебя приходить. Я не просил её рождаться. Я не просил быть тем, кем стал.

Пёс молчал. Он вообще никогда не говорил. Не словами. Он говорил образами. Говорил присутствием. Говорил тем, что был здесь, хотя его здесь не могло быть, потому что он не был живым в том смысле, в котором живы люди.

И его взгляд на запад был понятнее любых слов.

«Там», — говорил он. — «Там то, что ты ищешь. Там твой враг. Там твоя судьба. Там твоя смерть или твоё спасение. Выбирай».

Андрей посмотрел туда же.

Запад.

Сначала он ничего не увидел. Только вода. Только небо. Только линия горизонта, на которой серая гладь встречалась с серой высью.

Потом — точки.

Маленькие, чёрные, стремительные. Они двигались по воде быстро, слишком быстро для обычных судов. Резали волны, оставляя за собой белые, пенистые следы, которые не успевали исчезать, потому что новые волны накатывали на старые, и всё смешивалось в единую, хаотичную пляску.

Морская гвардия «Антареса».

Их было много. Два десятка. Тридцать. Сорок. Быстроходные катера, оснащённые ракетными установками и пулемётами крупного калибра. Чёрные, матовые, почти незаметные на фоне серой воды, если бы не белые гребни волн, которые они вздымали.

Они спешили.

Не плыли — летели.