Александра Ушакова – Дубль. Код ошибки – Пингвин 2. (страница 3)

Третьи... третьи были тихими. Слишком тихими. Она не слышала их криков, но чувствовала их присутствие как холод. Как сквозняк из закрытой комнаты. Как дыхание за спиной. Они не просили о помощи. Они не кричали от боли. Они просто... были. Ждали. Наблюдали. И в их молчании было что-то более страшное, чем в любом крике.

Новая проблема, — подумала она, и эта мысль была такой же холодной, такой же чёткой, как все её мысли. Но в ней, впервые за долгое время, не было уверенности. Только констатация факта. И страх. Глубокий, древний, животный страх, который не могли подавить ни тренировки, ни импланты, ни цифровое зрение.

Девочка потеряла переносицу.

Не в прямом смысле — нос остался на месте, хрящи, сосуды, кожа. Физически она была цела. Но её внутренний компас, тот самый, который всегда указывал на север, на безопасность, на правильное решение, вдруг закрутился, как бешеный, и затих, указывая сразу во все стороны. Она не знала, куда идти. Она не знала, что делать. Она не знала, как спасти тех, кто кричал, и как защититься от тех, кто молчал.

— Вил! — Джонатан уже был рядом. Его огромная, тёплая ладонь легла ей на плечо, сжала, встряхнула — не больно, но настойчиво, возвращая в реальность. — Ты меня слышишь? Что случилось?

Она подняла на него глаза.

Фонарик светил сбоку, и его лицо было наполовину в тени, наполовину выхвачено из темноты резким, белым светом. Шрамы. Свежие и старые. Морщины, которых не было несколько месяцев назад. Глаза — светло-голубые, почти прозрачные, с крошечными красными прожилками в уголках. В них не было паники. Была готовность. Готовность к чему угодно.

Она сглотнула. Горло пересохло, язык прилип к нёбу.

— Они проснулись, — сказала она. Голос был чужим — хриплым, ломким, как у ребёнка, который слишком долго кричал. — Все. Вся база. Я слышу их. Тысячи. Они умирают. Они злятся. Они... они идут сюда.

— Кто? — Джонатан не убрал руку. Его пальцы чуть сильнее вжались в её плечо, массируя, успокаивая, напоминая: ты не одна. — О ком ты говоришь?

— Те, другие. Из «Аквы». Кого мы... кого я... — она запнулась. Слова застревали в горле, как рыбьи кости. — Я думала, они спят. Я думала, они безопасны. Я думала...

Она не договорила.

Потому что в этот момент её сознание пронзил ещё один крик. Не с «Аквы» — ближе. Гораздо ближе. Знакомый. Не по голосу — по отпечатку. Цифровому. Эмоциональному. Саймон.

Он не кричал от боли. Он кричал от ужаса.

Он тоже почувствовал их.

Джонатан ждал. Не торопил. Не задавал новых вопросов. Просто ждал, держа её за плечо, чувствуя, как её тело дрожит под его рукой, как часто и неровно бьётся её сердце.

— Я в порядке, — сказала она наконец. Твёрже, чем чувствовала. — Нужно идти. Саймон в опасности.

— Какая опасность?

— Не знаю. Но он боится. Сильнее, чем когда-либо. Он никогда так не боялся. Даже когда «ошибки» напали на них с Джилией. Даже когда он был один в сети против Кода.

Джонатан кивнул. Убрал руку. Проверил автомат — передёрнул затвор, хотя знал, что патрон уже в патроннике.

— Веди, — сказал он. — Я прикрою.

Они пошли дальше.

Тоннель. Десять минут спустя.

Тоннель бытовой канализации «Синдзюку-6» был построен в конце шестидесятых, во время подготовки к Токийской Олимпиаде. Его стены помнили бетонную пыль, пот строителей, запах мазута и дешёвого сакэ. Теперь они помнили другое: плесень, сырость, крысиный яд, и, в последние годы, — тихие, осторожные шаги тех, кто прятался от мира наверху.

Вода хлюпала под ногами. Ледяная, мутная, с маслянистой радужной плёнкой на поверхности. Вильгельмина шла первой, освещая путь фонариком, который дал ей Филип перед отлётом в Европу. Маленьким, мощным, с регулируемым пучком света. Она держала его низко, чтобы свет не уходил вперёд больше чем на десять метров — не нужно было привлекать внимание тех, кто мог быть впереди.

Тех, кто был везде.

Она чувствовала их по-прежнему. Тысячи. Но теперь научилась фильтровать — отодвигать на задний план, как фоновый шум. Не отключать — отключить было невозможно, — а просто... не обращать внимания. Слышать, но не слушать. Чувствовать, но не реагировать.

Это было похоже на то, как она училась не слышать гул серверов на «Акве». Как училась спать под вой сирен и стук собственного сердца. Как училась выживать там, где выжить было невозможно.

Она шла и думала о Саймоне.

Они не были близки. Не в том смысле, который люди вкладывают в это слово. Они не разговаривали по ночам, не делились секретами, не держались за руки. Они были разными — слишком разными, чтобы стать друзьями. Но между ними было что-то другое. Что-то, что она не могла назвать.

Уважение. Да. К его способности оставаться человеком, когда всё вокруг толкало его в цифру.

Сочувствие. Да. К его одиночеству, которое она узнавала, потому что носила такое же.

Ответственность. Да. Потому что она привела его в этот мир, в эту войну, в этот тоннель, по которому они сейчас шли к нему, не зная, найдут ли его живым.

Она шла и не знала, что скажет, когда увидит его. Что можно сказать человеку, который чувствует то же, что и ты, но не может кричать, потому что крик — это слабость, а слабость — это смерть?

Она не знала. Но знала, что должна попытаться.

Шаги Джонатана за спиной были тяжёлыми, ритмичными, как метроном. Они успокаивали. Напоминали, что она не одна. Что у неё есть кто-то, кто прикроет спину, даже если мир рухнет.

Они шли.

И где-то впереди, в темноте, ждал Саймон.

Труба. До встречи — пятьсот метров.

Воздух стал другим. Сырее, тяжелее, с привкусом озона и старой, прожжённой изоляции. Где-то рядом работали насосы — мощные, низкочастотные, заставляющие вибрировать бетонные стены. И запах. Слабый, едва уловимый, но знакомый.

Запах страха.

Вильгельмина остановилась. Подняла руку — знак «стой».

Джонатан замер мгновенно. Его дыхание, и без того тихое, стало ещё тише. Тело напряглось, готовое к броску.

— Он близко, — сказала она шёпотом. — Я чувствую его. Он... он не один.

— Джилия с ним? — спросил Джонатан так же тихо.

— Да. Она жива. Но...

Она замолчала, прислушиваясь не к ушами — к тому внутреннему эху, которое никогда не замолкало. Крики с «Аквы» стихли, отодвинулись на периферию. Теперь она слышала только Саймона. Его страх был как открытая рана — кровоточащий, пульсирующий, незаживающий.

— Он боится не за себя, — сказала она, и в её голосе появилась новая, странная нотка. Не жалость — понимание. — Он боится, что не сможет защитить её. Джилию. Что он опоздает. Что она умрёт, а он останется.

— Как ты, — тихо сказал Джонатан. Не спросил — констатировал.

Вильгельмина не ответила. Она сделала шаг вперёд.

Свет фонарика выхватил из темноты поворот. За ним — ещё один. И ещё. И в конце, в слабом, мерцающем пятне аварийной лампы, прилепленной к стене синей изолентой, она увидела их.

Саймон сидел на корточках, прислонившись спиной к ржавой трубе. Его лицо было белым, глаза — закрытыми, руки — сжатыми в кулаки. Он не дрожал. Он был неподвижен, как статуя, как камень, как человек, который научился не показывать боли, даже когда боль разрывает его изнутри.

Рядом с ним, положив голову ему на колено, сидела Джилия. Её дыхание было ровным, спокойным — она спала. Или делала вид, что спит. Её рука, тонкая, с длинными, нервными пальцами, лежала на его руке, не сжимая, не гладя, просто... присутствуя.

Они не говорили. Они просто были. Вместе.

Вильгельмина остановилась в трёх метрах от них. Не подходила ближе. Не звала. Просто стояла и смотрела.

Джонатан замер за её спиной, не включая свой фонарик. Он видел то же, что и она. И молчал.

Тишина длилась долго. Так долго, что вода в трубах успела сменить тон — с глухого бульканья на ровный, успокаивающий шёпот.

Потом Саймон открыл глаза.

Они были красными — не от света, не от бессонницы. От слёз. Которых он не пролил. Которые высохли внутри, оставив после себя только боль.

— Ты пришла, — сказал он. Голос его был ровным, но в нём, глубоко, в самом основании, звучало что-то, похожее на облегчение. — Я знал, что ты придёшь. Я чувствовал тебя. Всю дорогу. Ты... ты как маяк. Даже когда ты не в сети.

Вильгельмина не знала, что ответить. Слова были слишком грубым, слишком медленным инструментом для того, что она хотела сказать. Она сделала шаг вперёд. Потом ещё один. Потом села на корточки рядом с ним — так, чтобы их лица были на одном уровне.

— Я здесь, — сказала она просто. Без пафоса. Без обещаний. Без лжи. — Мы здесь. Мы не уйдём.

Саймон посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Потом кивнул. Один раз. Медленно.

— Они идут, — сказал он. — Те, другие. С «Аквы». Я слышал их голоса. Они... они не хотят войны. Но они не знают другого языка. Их научили только одному — убивать. Или умирать.

— Я знаю, — сказала Вильгельмина. — Я тоже их слышу.