Александра Ушакова – Дубль. Код ошибки – Пингвин 2. (страница 1)
Александра Ушакова
Дубль. Код ошибки – Пингвин 2.
ДУБЛЬ. КОД. ПИНГВИН. ЧАСТЬ 2
Глава 1. Морская звезда на скале
Локация: База «Аква», Карибское море, глубина 120 метров.
Время: неизвестно. Часы не чинили. Никто не помнил, зачем.
Андрей сидел и смотрел на схему.
Она была распластана по скальной породе, как морская звезда, которую выбросило на берег после шторма и забыли. Бумага — старая, миллиметровка, ещё из советских запасов, пожелтевшая по краям, с въевшимися пятнами мазута и чьей-то давно засохшей кровью. Схема была нарисована от руки — грубо, но точно. Каждый модуль, каждый переход, каждый люк. «Аква» без кожи. «Аква» на рентгене.
Он сидел на корточках, потому что стульев в командном отсеке больше не осталось — их пустили на дрова два месяца назад, когда топливные элементы системы отопления начали дохнуть один за другим. Подошвы его армейских ботинок, стоптанных до дыр, едва ощутимо вибрировали. Где-то глубоко, в чреве базы, работали дренажные насосы. Качали воду. Качали уже двести тридцать семь дней подряд, без остановки, без права на отдых. Старые, ещё советские, они гудели на частоте, от которой у большинства жителей «Аквы» начала развиваться стойкая тахикардия. Но Андрей привык. Он привыкал ко всему.
Схема была большая. Два метра на полтора. На ней каждым модулем, каждым отсеком, каждым метром бронированного бетона и титановой обшивки. И поверх схематических линий — сотни пометок. Красным. Красным было всё.
Андрей смотрел на схему и не видел базу. Он видел труп. Труп, который ещё не понял, что умер. Который двигается, дышит, пускает искры по проводам, но уже давно не жив. Труп, который волочит за собой почти две с половиной тысячи других трупов, ещё не осознавших своей смерти.
Рядом, в полуметре от него, сидела техник.
Она не входила в их святую троицу. Не ту, что на поверхности — Женя, Андрей, Стася, — а ту, глубинную, «парковскую», где имена были не нужны, а нужны были функции. Её звали Лейсан Амидаканя. Фамилия была армянской, имя — татарским, лицо — интернациональным, как у всех «расходных материалов» поздних генераций. Ей было тридцать два года — биологических, не цифровых, — но выглядела она на пятьдесят. Глубокая, уже не лечимая старческая деменция ускоряла биологический возраст с той же беспощадной скоростью, с какой коррозия пожирала титановые шпангоуты «Аквы».
Она была из «Парка-3».
Не дубль. Не копия. Оригинал. Один из тех редких, страшных случаев, когда система забирала человека не после смерти, а до. Когда болезнь ещё не успела сожрать сознание, но уже гарантировала, что сделает это. Её заморозили в 2041 году. Диагноз: болезнь Альцгеймера, ранняя форма, агрессивное течение. Прогноз: через три года полная потеря личности.
«Парк-3» обещал ей чудо. Сканирование сознания, перенос в цифру, вечная жизнь без старения, без болезни, без страха. Она поверила. Она подписала документы, которые даже не прочитала до конца, потому что её пальцы уже плохо слушались, а глаза уже начинали терять фокус. Она стала создателем системы криогенных камер с нейропередачей — той самой, что держала «Акву» на плаву все эти годы. Не инженером, нет. Инструментом. Её мозг, её уникальное, обострённое чувство термодинамических циклов и фазовых переходов, было скопировано, проанализировано, расчленено на алгоритмы, которые теперь работали в десяти других «Парках» по всему миру. А она... она осталась здесь.
В могиле под водой.
Лейсан смотрела на схему пустыми, прозрачными глазами человека, который уже наполовину покинул этот мир. Её пальцы, длинные, тонкие, с идеальным маникюром, который она сделала за день до заморозки и который сохранился благодаря криогенной консервации, лежали на коленях неподвижно, как у куклы. Но время от времени — раз в несколько минут — они начинали двигаться. Сами по себе. Вычерчивать в воздухе невидимые, давно забытые алгоритмы, которые её разум больше не мог оформить в слова.
Она была наработкой «Парка-3». Ирония судьбы: в системе «Парк» она нуждалась больше, чем система в ней. Без капсулы, без питательного раствора, без ежедневных инъекций нанитов, поддерживающих её нейроны в рабочем состоянии, её сознание рассыпалось бы за месяц. Она была одновременно и оператором, и расходным материалом. И тем, и другим. И никем.
Андрей посмотрел на неё. Не с жалостью — жалость сгорела в «Акве» ещё в первые месяцы после пробуждения. Не с презрением — презрение было слишком энергозатратным чувством. А с холодным, почти математическим расчётом:
— Кислород, — сказал он. Не спросил. Констатировал.
Лейсан моргнула. Дважды. Медленно. Её зрачки, расширенные до предела, несколько секунд фокусировались на его лице, прежде чем она, наконец, его узнала. Или сделала вид, что узнала.
— Осталось на три месяца, — её голос был тихим, с лёгкой, почти музыкальной картавостью — дефект речи, который не могли исправить даже наниты. — Из запасов на пятнадцать лет. Истрачено почти всё. Генераторы работают на пределе. Фильтры забиты. Если не поднимем базу в течение шестидесяти дней... у нас не останется даже технического кислорода для аварийных систем.
— Люди, — сказал Андрей. Не вопрос — утверждение. Он уже знал цифры. Он держал их в голове, как держат взведённый курок. Но ему нужно было услышать их вслух. Чтобы боль стала настоящей.
— Людей на базе... — Лейсан закрыла глаза. Когда она закрывала глаза, она, возможно, видела что-то другое. Свой дом в Ереване. Лабораторию в Сколково. Лицо матери, которое забывала каждый день и заново вспоминала по утрам, пока болезнь не стёрла его окончательно. — ...две тысячи триста сорок пять. И двое детей.
— Еда?
— Еды нет. Совсем. Третью неделю выдаём только технический белок из гидропонных отходов. Люди худеют. Люди болеют. Люди умирают не от боёв — от голода.
Андрей молчал. Смотрел на схему. Красные пятна расползались по миллиметровке, как метастазы. Каждый день новое. Каждый час новое.
Он потёр виски. Костяшками пальцев, грубо, до скрипа сухой, обветренной кожи. Голова болела постоянно. Не мигрень — тупая, давящая боль, которая начиналась где-то в затылке и растекалась по черепу, как масло по раскалённой сковороде. От неё нельзя было избавиться. Её можно было только терпеть.
— Базу нужно поднять, — сказал он. Не «надо», не «следует». Нужно. Как воздух. Как вода. Как кислород, которого осталось на три месяца.
— Её необходимо поднять, — тихо, почти ласково, как ребёнку, сказала Лейсан. В её голосе не было эмоций. Была констатация факта, подкреплённая десятилетиями работы с криосистемами. — Подъём возможен. Я проверила расчёты. Семнадцать раз. Ошибка не превышает 0.3 процента.
Она протянула руку к пульту.
Пульт был старым. Допотопным. С механическими тумблерами, которые щёлкали с таким усилием, что их можно было включать только в тяжёлых рукавицах. Лампочки — не светодиоды, а настоящие, с вольфрамовой нитью, которые нагревались до красна и пахли горячим металлом. Лейсан любила этот пульт. Он был из её времени. Из того времени, когда она ещё помнила, кто она.
Она нажала кнопку.
Кнопка была красной. Большой. Выпуклой, как глаз гигантского насекомого. Под ней что-то щёлкнуло — сначала тихо, потом громче, потом с таким механическим надрывом, что, казалось, вот-вот разлетится на куски. Лейсан нажала сильнее. Кнопка поддалась. Утопла в панели до половины.
По всей базе, в каждом отсеке, в каждом модуле, в каждом закутке, где ещё горел свет, зазвучал сигнал.
Не сирена. Сирены сгорели ещё в первый месяц. Голос. Механический, синтезированный, записанный на магнитную ленту тридцать лет назад каким-то техником с уральским выговором. Он звучал из динамиков, хриплый, рваный, пробивающийся сквозь шипение и треск:
Лейсан убрала руку. Пальцы дрожали. Не от страха — от усталости.
— Отсеки начали всплывать, — сказала она, не глядя на Андрея. Смотрела на схему. На красные пятна, которые, казалось, пульсировали в такт её сердцу. — Через двадцать минут будем на поверхности. Если не развалимся по пути.
Андрей не ответил. Он уже встал, чувствуя, как старые, не заживающие раны на ногах начинают ныть при смене давления. База вздрагивала. Медленно, тяжело, как больной кит, который решил подняться из глубины, чтобы сделать последний вдох.
Час спустя. Верхняя палуба «Аквы».
Всплытие было адом.
Не тем гладким, кинематографичным всплытием, которое показывают в фильмах, когда субмарина плавно выходит на поверхность, разрезая волны как нож масло. «Аква» всплывала как пробка. С рывками, с креном, с протяжным, леденящим душу скрежетом металла, который не выдерживал нагрузки, которая была на него рассчитана сорок лет назад, но не сегодня, не после всего, что он пережил.