Александра Ушакова – Архитекторы Миров . Дети разлома (страница 3)

Охота продолжалась. Армада Державы уже двигалась к цели, неся смерть и порядок. Но охотник только что обрел душу — чужую, непрошеную, враждебную. И это было худшим, что могло с ним произойти. Хуже, чем смерть. Хуже, чем поражение. Потому что теперь, когда он нажмет на спуск, рука, которая это сделает, помнит, как гладить детскую голову. И Гавриил не знал, сможет ли он с этим жить.

Он не знал, захочет ли.

Глава 2. Голод

Тишина на «Расте» была иной — не вакуумной мертвенностью «Экзорциста» и не стерильным безмолвием баз Державы. Здесь царила тишина густая, тёплая, почти осязаемая, наполненная низким, едва уловимым гудением, которое исходило из глубины трюма, пронизывало переборки, отдавалось в рёбрах корабля, заставляя его старый корпус резонировать на частотах, не предусмотренных конструкторами. Это было дыхание спящих гигантов. Или не совсем спящих. Вибрация имела ритм — медленный, как прибой, и в этом ритме угадывалось нечто большее, чем просто биологические процессы. Там, внизу, кто-то видел сны. Сны о звёздных яслях и туманностях-матерях.

Милдра спускалась по трапу медленно, бережно, как входят в храм, где каждый шаг — молитва, а каждое прикосновение — святотатство или благословение. Её новая рука — сложный биомеханический гибрид из сплавов, выращенных пиратами Тартуги, технологий Держав, перепаянных в полевых условиях, и чего-то, что могла дать только её собственная изменившаяся плоть, прошедшая через Разлом и вышедшая с другой стороны не той, что прежде, — лежала на холодном поручне. Металл под пальцами казался живым, отзывался на прикосновение микроскопической вибрацией. В пальцах пробегали лёгкие импульсы — не электрические разряды, а предчувствие, сродни тому, как ноет старый шрам перед бурей. Рука помнила. Не так, как мозг, складывающий события в хронологию. Она помнила на ощупь, на клеточном уровне, на уровне тех самых изменений, которые сделали её не совсем человеком. Она помнила момент рождения этих существ, когда «Хранитель» разверз реальность, и из невозможного хлынуло возможное.

Трюм преобразился до неузнаваемости. То, что ещё неделю назад было грузовым отсеком с ржавыми паллетами и запахом машинного масла, теперь напоминало святилище или, если смотреть без предубеждений, чрево. Стены, пол и потолок были покрыты слоем самовоспроизводящейся биоплёнки, которую Блу синтезировал на основе образцов, добытых на Тартуге с огромным риском. Она росла прямо на глазах, пульсируя мягким, призрачно-голубым светом, синхронизированным с ритмом китов, и каждый пульс отдавался тихим, влажным шорохом. Воздух стал влажным, тяжёлым, пахнущим озоном — следствие мощных электромагнитных полей, которые генерировали существа, и чем-то сладковато-солёным, напоминающим запах моря в шторм, смешанный с запахом живой плоти и чем-то первородным, что не имело названия в словарях Державы.

Они ждали её.

Два существа, каждое размером уже с небольшой шаттл — их рост за прошедшие дни превысил все прогнозы Блу в четыре раза, — плавали в невесомости трюма, удерживаемые собственным слабым гравитационным полем, которое искажало свет вокруг них, создавая ореолы, как у планет-гигантов на учебных схемах. Они изменились за время бегства. Изменились так, как меняются дети, когда каждое мгновение приносит новое открытие о мире и о себе.

Серый кит — Ууупууу, как назвал его Блу, зафиксировав частотный паттерн, который тот использовал для самоидентификации — действительно напоминал живое облако, сгусток тумана, в котором угадывались очертания живого существа. Его шкура переливалась, как перламутр, отражая свет биоплёнки тысячью оттенков — от серебристо-белого до глубокого, фиолетового на изгибах. На гладкой прежде морде, лишённой каких-либо внешних органов чувств, кроме огромных глаз, появились длинные, чувствительные усы-вибриссы, которые постоянно двигались, ощупывая пространство, словно пальцы слепого музыканта, ищущего нужную клавишу. Над основными огромными, бездонными глазами цвета расплавленного серебра открылась ещё одна пара — поменьше, более сфокусированных, с вертикальным зрачком, изучающих мир с пугающей, недетской внимательностью. Его плавники обросли причудливыми наростами, похожими на кораллы или ветвистые деревья, которые светились изнутри мягким серебристым сиянием, и интенсивность этого свечения менялась в зависимости от настроения, от лёгкого мерцания любопытства до яркой вспышки радости. Именно этими плавниками он, словно дирижёр, водил по воздуху, и в такт этим движениям Блу получал пакеты данных, с каждым днём всё более сложные и структурированные.

Второй, Аауаа, был цветом ночного океана в лунную ночь — чёрно-голубой, с мерцающими вкраплениями, похожими на далёкие звёзды, застывшие в глубине его плоти. Его формы были более угловатыми, «капельными» — вытянутое тело, сужающееся к хвосту, с острыми, почти хищными гребнями вдоль спины, которые при движении складывались и раскладывались, как веер, меняя аэродинамику. Его «кораллы» на плавниках светились холодным голубым, почти фиолетовым, и в отличие от тёплого, рассеянного света Облачка, его сияние было сфокусированным, направленным, словно прожекторы, высвечивающие интерес. Он был меньше, чем Облачко, но казался более плотным, более сконцентрированным, как остывшая звезда, сжимающаяся под собственной гравитацией.

Милдра подплыла к Ууупууу, позволив новой руке коснуться его шкуры. Кожа кита была тёплой, упругой, вибрировала под пальцами, как струна, на которой только что сыграли. И тут же — не через уши, не через вибрацию, не через свет — а прямо в сознание, в ту самую область, где когда-то горела, не утихая, боль от Форджа, где разрыв с реальностью оставил шрам, ставший теперь окном, пришла чёткая, простая, невероятно яркая мыслеформа, окрашенная нетерпеливым, детским любопытством: «ХОЧУ ИГРАТЬ.» Это было не слово, а целый мир, втиснутый в мгновение: образы мелькающих теней, преследования, угадывания, смеха — если бы киты умели смеяться — и огромной, всепоглощающей радости движения.

Милдра отдернула руку, будто обожглась, и в груди заколотилось сердце — и живое, и механическое, сбиваясь с ритма. Это было не эхо боли, не отголосок памяти, преследующий её по ночам. Это было настоящее, живое, осознанное хочу, сформированное личностью, которая только училась хотеть. Она перевела взгляд на Аауаа. Чёрно-голубой кит повернул к ней обе пары глаз, и в больших, основных, плавала глубокая, древняя печаль, а в малых, сфокусированных, горело нетерпение. Она снова прикоснулась, на этот раз решительно, не позволяя себе отступить.

В сознание хлынул образ, лишённый слов, но насыщенный смыслом до краёв: вспышка сверхновой, но не та, что показывают в учебных голографиях — красивая и далёкая, — а изнутри, с точки зрения той, что умирает. Газовые гиганты, срывающие свои атмосферы в объятия огня, материя, превращающаяся в чистую энергию, и над всем этим — чувство: пустота. Не просто отсутствие, а активная, сосущая, всепоглощающая пустота, которая требует заполнения, требует, чтобы её утолили, насытили, успокоили. «КУШАТЬ ХОЧЕТСЯ.» Это было не желание — это была потребность, сравнимая с необходимостью дышать.

«Ох,» — только и смогла выдохнуть Милдра, прижимая руку к груди, чувствуя, как дрожат пальцы — и бионические, и настоящие. Она смотрела на них — на эти два чуда, два ужаса, две надежды — и понимала, что космос, в котором они теперь обитали, стал тесен.

Свет в трюме слегка изменил оттенок, став более ровным, и на одной из стен, свободной от биоплёнки, проявился голографический контур, принявший очертания Блу — простой сферы с пульсирующим «глазом», который сейчас вращался быстрее обычного, выдавая повышенную вычислительную активность. Его голос, всегда спокойный, точный, лишённый лишних эмоций, зазвучал из динамиков системы оповещения, но сейчас в нём слышались нотки, которые любой другой ИИ назвал бы «озабоченностью».

«Им скучно, капитан Милдра. Я развлекал их, как мог, в течение последних девяноста трёх часов: проецировал звёздные карты с высоким разрешением, математические паттерны, фрактальные последовательности, воспроизводил доступные аудиозаписи, включая вокальные партии из опер Державы, которые, к моему удивлению, вызвали наибольший отклик. Их когнитивная активность растёт экспоненциально — скорость обработки информации увеличилась на четыреста процентов за последние двое суток. Они освоили базовую коммуникацию через модифицированные плавники с эффективностью, превышающей первоначальные прогнозы в шесть раз. Что касается питания… все питательные вещества из рециркулированной органической жидкости, включая аварийные запасы, предназначенные для экипажа из двадцати человек на три месяца, они усвоили за последние сорок семь часов. Вопрос становится критическим: чем их питать? Их биомасса увеличилась на тридцать процентов от исходной, и темпы роста ускоряются. По текущим расчётам, через семьдесят два часа они достигнут размеров, при которых нахождение в трюме станет для них физически стеснительным».

Милдра обвела взглядом трюм, этих двух чудесных, огромных, вечно голодных детей, которые смотрели на неё с надеждой и терпением, удивительным для существ, способных поглотить энергию звезды. Серьёзность момента — осознание того, что они могут остаться без пищи и что это значит для них и для корабля — боролась в ней с неподдельным, почти болезненным изумлением перед тем, что она создала, что вышло из неё и из Разлома, что теперь требовало от неё большего, чем она могла дать.