Александра Ушакова – Архитекторы Миров . Дети разлома (страница 2)

Вспышка. Холодная, влажная, шипящая банка в руке. Капельки конденсата, скользящие по пальцам. Горьковатый, хлебный, чуть сладковатый запах, ударяющий в нос при вдохе. Смех — гортанный, искренний, мужской. Голоса вокруг, не отдающие приказы, не требующие подчинения. Слово: «пиво». И чувство — расслабленность, легкое головокружение, тепло, разливающееся по телу, и острое, щемящее чувство принадлежности к стае. К своим.

Это было отвратительно. Это было грязно. Это было… живо. Так живо, что у Гавриила, не имеющего сейчас физического тела, возникло ощущение тошноты — чистый рефлекс отторжения чужеродного кода.

Он боролся. Он, судья, чье сознание было отточено до состояния лезвия, рубил эти всплывающие обрывки, отправляя их в корзину, стирая, перезаписывая. Но они были не в оперативной памяти. Они были не на поверхности, где он мог бы их контролировать. Они были вшиты глубже — в мышечную память, в обонятельные рецепторы, в базовые, древние эмоциональные отклики, зашитые в архитектуру этого носителя. Это была не запись, которую можно удалить. Это был отпечаток. Жизнь, прожитая в этом теле, оставила в нем каналы, русла, по которым текли чувства, и даже самая мощная перезапись не могла их уничтожить полностью.

Вспышка. Женский смех. Нежный, с хрипотцой, узнаваемый до дрожи. Рука, касающаяся щеки — мягкая, теплая, пахнущая чем-то цветочным и домашним. И имя… имя тонуло в синаптическом шторме, растворялось в белом шуме перезагрузки, но оставалось чувство: тихая, абсолютная радость. И еще одно лицо, маленькое, с широкой, беззубой улыбкой, с глазами, смотрящими с полным, безусловным доверием. Ответственность. Любовь. Такой силы, что Гавриил, привыкший оперировать только категориями долга и приговора, на мгновение потерял контроль над потоком данных.

Гавриил закричал. Но у него не было голоса. Был только протестующий, агонизирующий импульс, который растворился в нарастающем потоке системных данных, в шипении охлаждающих систем, в безразличном гуле оборудования. Он кричал, пока последний бит его личности не встал на место, пока матрица судьи не заняла каждый уголок этого чужого, враждебного разума.

Он открыл глаза.

Он лежал в капсуле, крышка которой теперь тихо, с гидравлическим шипением, открывалась, выпуская облачко холодного пара. Холодный, сухой воздух базы обжег кожу — кожу, которая была другой. Более чувствительной. Он поднял руку — движение вышло плавным, без дрожи, но с ощутимой инерцией, с весом, которого у его прежнего тела не было. Рука была другой. Моложе, с более короткими пальцами, с широкой ладонью рабочего. На запястье, чуть выше пульсирующей голубоватой вены, белел след от старого ожога — неровный, келоидный рубец, который не стали сводить даже генной терапией. Шрам. След жизни. След чужой жизни.

Он сел. Движение потребовало чуть больше усилий, чем он ожидал — мышцы были плотными, но не тренированными под боевые нагрузки. Зеркальная поверхность открытой крышки капсулы отразила его. Незнакомое лицо. Кругловатое, с мягким, чуть тяжеловатым подбородком, с карими глазами, в которых вместо ожидаемого тепла застыло абсолютно чуждое им выражение ледяной дисциплины и презрения. Волосы темные, волнистые, спадают на лоб — непорядок, требующий немедленной коррекции. Тело коренастое, сильное, с широкой грудной клеткой и мощными плечами — тело рабочего, техника, цехового мастера, но никак не аристократа-судьи, чье тело было вылеплено генной инженерией и годами боевых тренировок.

«Загрузка завершена, — проговорил он вслух, проверяя артикуляцию. Его голос был ниже, грубее, с хрипотцой, которую он не просил. В нем не было прежней металлической звонкости, той отточенной, как лезвие, чистоты тембра, которая заставляла подчиненных вытягиваться по стойке смирно. Он был… обычным. Человеческим».

В мозгу немедленно всплыл отклик — его собственный, чистый, структурированный: «Голосовые связки в норме. Тембр не соответствует служебному стандарту. Требуется голосовая коррекция при первой возможности». Это был его мыслительный процесс. Ясный. Холодный. Функциональный. Но снизу, из глубин этого нового, чужого мозга, из лимбической системы, не подчиняющейся приказам, поднимался другой отклик, сформированный не логикой, а памятью тела: «Голос как у отца. Похож. Отец тоже так говорил. Низко. Спокойно».

Гавриил стиснул зубы. Челюсти сжались с силой, которая удивила его самого — этот носитель обладал мощным жевательным аппаратом, привыкшим к грубой пище. Больше нет, — приказал он себе. Эти отклики будут подавляться. Это помехи. Шум.

Он встал. Тело подчинилось мгновенно, но движение было чуть более тяжеловесным, чуть более физическим, чем он привык. Каждый мускул откликался с небольшой задержкой, словно сигнал проходил через более длинную цепь. Дроид-служитель, ожидающий у капсулы, подал ему простой серый комбинезон из технической ткани, без знаков различия, без нашивок. Он натянул его на себя. Ткань была грубоватой, плохо гнулась, натирала под мышками. Она пахла антисептиком — резким, синтетическим, стерильным. И под этим запахом, въевшимся в ткань, ему почудился другой, более стойкий: масла, металлической стружки, пота. Запах цеха. Запах ремонтной зоны. Запах человека, который работал руками.

Он вышел из камеры перезагрузки в стерильный, выбеленный коридор базы. Свет был ровным, без теней, без жизни. Его разум, наконец-то освобожденный от боли, уже работал на полную мощность, анализируя обстановку, просчитывая варианты, выстраивая приоритеты. Корабль ремонтируется — тридцать шесть часов до полного восстановления корпуса, еще двенадцать до калибровки систем. Инквизиторы и стражи-уничтожители уже в пути, их двигатели разгоняют их по маршруту, проложенному «Матерью». Цель — «Раст» — координаты известны, вектор подтвержден. План формировался с привычной для судьи скоростью — холодный, безжалостный, идеальный.

Но параллельно, фоном, как назойливая, невозможная к отключению мелодия, тек другой поток. Не мысли даже — ощущения, облеченные в слова, рождающиеся где-то в стволе мозга, куда не доходит дисциплина.

«В отсеке В-7, на третьем ярусе, должен быть автомат с синтезатором. По стандартной спецификации баз такого типа, он может делать приличный кофе — не тот концентрат, которым питаются на кораблях. И бутерброды. С сыром. Горячие. Голоден. Почему голоден? Это тело требует калорий. Уровень сахара в крови падает. Это неэффективно. Нужно восполнить».

«Проверить фалангу указательного пальца правой руки. Старая травма — перелом, неправильно сросшийся, должен ныть при смене давления. Сейчас давление в норме. Нет. Чувствительность в норме. Интересно. Это тело умело восстанавливаться. Сильная иммунная система».

«Где метки? На комбинезоне нет имени. Нет номера. Раньше здесь было вышито: "Увил. Техник 3-го разряда. Сектор 7. Цех сборки двигательных групп". Теперь пустота. Стерли. Как и его».

Гавриил остановился посреди белого, безликого, бесконечного коридора. Звук его шагов затих, поглощенный акустическими панелями. Он сжал кулаки. Чужая рука сжималась в чужой кулак, и он чувствовал, как ногти впиваются в ладонь с непривычной, обостренной остротой.

«Молчи, — прошептал он вслух, обращаясь не к дроидам, не к базе, а к тому, кто жил здесь до него. Голос прозвучал как приказ — стальной, жесткий, не терпящий возражений. И в то же время — как мольба. Как просьба о пощаде, которую судья не имел права произносить».

Внутри что-то дрогнуло. Затихло. Съежилось, спряталось в самые дальние уголки лимбической системы, за щитами префронтальной коры, подавленное волей, привыкшей к абсолютному контролю. Но не исчезло. Оно притаилось там, в запахах и шрамах, в мышечной памяти и обонятельных луковицах. Готовое вспыхнуть снова при первом ослаблении внимания. Готовое напомнить о себе запахом кофе, вкусом хлеба, теплом чужой руки.

Он был судьей Гавриилом. Его миссия была ясна: уничтожить угрозу по имени Раст, стереть в пыль систему, где укрылась ересь, восстановить волю Державы. Его воля — непоколебима. Его приговор — окончателен.

Но теперь он обитал в теле человека по имени Увил. В теле, которое знало усталость и голод, радость простой еды и тепло семьи. В теле, каждая клетка которого хранила память о жизни, которую Гавриил презирал. И где-то в подкорке, среди схем двигателей и запаха масла, среди воспоминаний о смехе и детском лепете, спал парень, любивший пиво, бургеры и свою жену. Парень, который не хотел умирать и чье тело теперь стало тюрьмой для палача.

Это соседство было невозможно. Это была мина замедленного действия, тикающая в самом сердце машины возмездия. Это был Разлом, открывшийся не в космосе, а внутри него самого.

Он сделал шаг. Потом другой. Он шел к мостику базы, чтобы взять под контроль ремонт «Экзорциста», чтобы ускорить процесс, чтобы надеть скафандр и вернуться в свое прежнее тело, если его еще можно было спасти. Каждый его шаг отдавался эхом в двух сознаниях. Одно строило планы тотального уничтожения, просчитывало траектории полета инквизиторов, распределяло приоритеты зачистки. Другое смутно, неоформленно тосковало по чашке горячего, горького кофе и по чему-то еще, чему у Гавриила не было названия.