Александра Стрельцова – Развод. Во власти врага (страница 2)
На экране – он, Катя и чужой ребёнок с его глазами. Их ребёнок!
Резкий, шипящий вдох.
В тусклом свете ночника его лицо искажено не раскаянием, а… страхом.
Страхом быть пойманным.
В его глазах я ищу хоть каплю стыда, раскаяния, любви ко мне.
Не нахожу.
Только панику, что его поймали.
Он стоит ещё мгновение, и я вижу, как в его взгляде паника сменяется на что-то другое.
На облегчение.
Чёрт, на облегчение! Маска сорвана, можно не притворяться. Не надо больше играть в семьянина.
– Его зовут Артём, – говорит он тихо, как будто это что-то меняет. – Ему полтора года. Катя… она не хочет тебя ранить. Мы не хотили.
«Мы».
Это слово звучит как последний гвоздь в крышку.
Не «я накосячил». «Мы».
– Сколько лет? – спрашиваю я.
Он молчит.
– СКОЛЬКО ЛЕТ, МИША?!
Софийка шевелится во сне, и мой крик обрывается.
Я снова говорю шёпотом, горло сжимается от спазма:
– С института? С нашей свадьбы? С рождения Софийки? Когда?
Неужели вся наша жизнь?
Каждое «задержусь на работе».
Каждое «устал, не сегодня».
Каждое ласковое слово, что должно принадлежать мне, он говорит ей.
Вся моя любовь, вера, поддержка, когда он построил бизнес на мои деньги, унаследованные от бабушки…
Всё это – фон.
Декорация для его второй, настоящей жизни.
Где у него есть любимая женщина и наследник!
– Как ты мог? Почему, Миш?! И с кем? С Катей, с моей подругой?
Вопросы висят в воздухе, жалкие и беспомощные, как я сама.
Я жду увидеть на его лице хоть тень раскаяния, хоть искру того человека, в которого я когда-то влюбляюсь.
Вместо этого его губы медленно, отвратительно растягиваются в усмешку.
Не смущенной, а презрительной, полной холодного превосходства. Он даже не пытается прикрыться.
– Как я мог? – хмыкает он, – А я сейчас скажу, всё скажу! Давно пора! Ты спрашиваешь, почему так всё случилось? – его голос теряет хрипоту сна, становится гладким, деловым.
Тем, каким он говорит с неугодными подрядчиками.
– Во всём виновата ты, и только ты! Посмотри на себя. В кого ты превратилась? Я уже давно не хочу на тебя смотреть, а ложиться в одну постель и подавно.
Он делает шаг вперед, и его тень накрывает меня и кроватку спящей Софии.
– Ты перестала существовать, как женщина. Ты превращаешься в клушу. Наседка, родила себе дочь и на этом успокоилась. Весь твой мир – это Софа! Ты думала, мне интересно слушать твои бесконечные разговоры, как проходит ваш день с Софией? Что она делает, что говорит, что рисует, как ведет себя в садике? Нет! Мне это не интересно! Мне это осточертело! Ты перестала следить за мной, за собой, за жизнью вокруг. Ты просто… засыхаешь.
Я просто смотрю, как человек, с которым я делю жизнь, с наслаждением выворачивает наизнанку всё.
Каждое слово бьет с остервенением.
Он обвиняет меня?
Ту, кто годами является его тылом, кто готовит ему еду, держит дом в чистоте, стирает его рубашки, кто воспитывает его дочь, поддерживала в трудные минуты жизни, кто лечила его сорванную спину в начале нашей семейной жизни, когда он работал обычным грузчиком в магазине!
Когда сам сутками пропадал на работе, так я думала, теперь же я знаю, где на самом деле он бывает!
Он же сам перестал проводить с нами время, Софа ужасно скучает, по вечерам ждет его домой, а оказывается…
…собственная дочь ему не нужна.
– А Катя… – его лицо смягчается на миг, и это невыносимее любой боли.
– Катя – женщина. Умная, красивая, целеустремлённая. Она не зацикливается на ребёнке, она живёт, она меня понимает. Она родила мне сына, Алиса. Наследника. А не дочь. С ней мне не стыдно появляться на любом мероприятии, перед любым партнёром. Она – лицо моего успеха. А ты… ты его позорное пятно. В растянутых домашних кофтах, с дуратским пучком на голове, без макияжа.
Он морщится с брезгливостью.
– Когда ты последний раз посещала салон красоты, когда покупала красивую одежду? В твоём гардеробе только удобное, «мне так легче, с Софией, в платье неудобно нагибаться, на каблуках не набегаешься», – передразнивает моими же словами, – вот только для Кати это не проблема. Она тоже мать, но не запускает себя, как ты.
Он наклоняется ещё ближе, и его дыхание, знакомое, родное, теперь пахнет чужим.
– Ты сама вытолкала меня из наших отношений, сделала всё, чтобы я обратил внимание на другую. Своим нытьём, про вечную усталость, плохое самочувствие, у тебя вечно болит голова, своим полным отсутствием интереса ко мне. Ты вынудила меня искать понимание на стороне. Так что даже не делай из себя невинную овечку, и не смей меня обвинять. Виновата во всём только ты!
Я чувствую, как холод всё больше расползается от кончиков пальцев к сердцу, сковывая дыхание. Внутри всё превращается в лёд.
Это первобытный ужас от осознания: ты делила жизнь с чудовищем, которое, предав, с наслаждением топчет тебя в грязь.
– Мы… мы разводимся, – шепчу я, и это не вызов, а попытка схватиться за хоть какую-то соломинку в этом обрушившемся мире, другого я просто не могу произнести.
Его усмешка становится шире, почти добродушной, и от этого становится не по себе.
– О, разумеется, разводимся. Я уже давно собираюсь покончить с этим, да всё жалел тебя. Но видимо, терпению Кати пришёл конец, раз она прислала тебе всё это. Вот только хочу предупредить, забудь про «поровну» и «по-честному». Ты ничего не получишь. Ни этой квартиры, ни машины, и про вклады на счетах забудь. Всё заработал я, ты и копейки в дом не принесла, ты три года сидишь на моей шее, пока я вкалывал.
Он выпрямляется, засовывает руки в карманы пижамных штанов, принимая позу хозяина положения.
– А если вздумаешь против пойти, на тебя тут же повесят долг по кредитам примерно на… эээ, ну, на стоимость этой квартиры. Оформлял я их, конечно, давно и грамотно, с твоими подписями, которые ты ставила, не глядя, на «каких-то бумажках для бизнеса». Помнишь? А бизнес мой, между прочим, записан на меня, как и квартира с машиной.
Мир вокруг плывет.
Стены детской, единороги на одеяле, лицо дочери – всё это становится нереальным, картонным.
Реальным остается только он, этот монстр в домашних штанах, методично уничтожающий меня.
– А что касается Софийки… – он кашлянул, делая паузу для драматизма. – Суды, знаешь ли, очень не любят матерей с гигантскими долгами, нестабильной психикой и… ну, скажем так, неприглядным прошлым. У меня есть друзья. И кое-какие фотографии. Где ты, например, после родов в депрессии позволяешь себе лишнего успокоительного. Это можно преподнести как некую зависимость. Кто оставит ребёнка такой матери? Ну ты сама понимаешь.
– Ты… ты что такое говоришь? Как ты можешь так?– срывается с губ.
Я смотрю на него. На этого красивого, успешного, ухоженного мужчину.
На отца моей дочери.