Александра Соболева – Сердце - Родине. Исповедь волонтера (страница 3)

Она предложила зайти в дом. Я подумала, что и в доме нужна моя помощь, и согласилась. Жилище было небольшим — всего три комнаты. В первом зале стоял стол, на котором громоздился огромный таз, а в него монотонно стекала струйка воды с дырявой, засыпанной снегом крыши. Мы прошли в следующую комнату. В ней была навалена куча разной одежды. «Я этими вещами дыры в стенах затыкаю», — объяснила Елена Васильевна, пере-хватив мой удивлённый взгляд. В чуть лучшем со-стоянии была маленькая спальня. Там на столике рядом с кроватью лежала икона и томик стихов Сергея Есенина. Оказалось, что Елена Васильевна очень любила поэзию. Мы тогда ещё долго с ней разговаривали. Она, совсем одинокая, была счастлива, что к ней пришли волонтёры. Мне так захотелось чем-то её порадовать, но с собой не было ничего, кроме маленькой иконки с молитвой, по-даренной каждому участнику нашей молодёжной команды на память одним из сотрудников Газпрома. Я достала образ и с наилучшими пожеланиями протянула иконку Елене Васильевне, которая благодарно приняла мой скромный подарок. Мы обменялись телефонами и договорились писать друг другу настоящие бумажные письма. Смартфона у Елены Васильевны не было, доступа к социальным сетям и мессенджерам тоже.

Позже мы действительно переписывались. Елена Васильевна писала о том, как восстанавливается город, возвращается к мирной жизни, как поменялись люди, а главное, как сильно она верит в лучшую жизнь в составе Российской Федерации. А я рассказывала о своих учебных буднях. Однажды она вдруг позвонила мне. Елена Васильевна знала, что я учусь в юридическом институте, поэтому попросила о консультации. Её разрушенный дом требовал ремонта, но произошла ошибка, и Елену Васильевну не поставили в очередь на выплату компенсации.

Я составила для неё жалобу на имя главы администрации города Мариуполя, и через два месяца вопрос был решён положительно. Компенсацию Елене Васильевне выплатили, и это была моя первая юридическая помощь кому-либо. Очень гор-усь, что на деле смогла оказать посильное профессиональное содействие.

Мы привели участок Елены Васильевны в достойный вид, попрощались с благодарившей нас бесконечное количество раз хозяйкой и отправились на обед. Признаться честно, думали, что поедем в какое-нибудь кафе или столовую, но в армейских условиях расклад был другим. Немного отъехав от дома Елены Васильевны, Алёна остановила машину, а Дима вытащил из багажника одиннадцать обеденных порций и раздал нам. Тот обед — суп и гречку с котлетой — я запомнила на всю жизнь. Мы ели на улице, стоял колотун. Руки дрожали так сильно, что суп периодически выливался из ложек, а гречка сыпалась на землю с вилок. Наш командир строго-настрого запретил оставлять или выбрасывать остатки еды на глазах у мирных жителей, и позже мы узнали почему.

Вечером все собрались в нашей комнате на «свечку» — обсудить итоги дня и поделиться впечатлениями от работы. Когда очередь дошла до меня, я простодушно рассказала о разговоре с Еленой Васильевной и о том, что вошла к ней в дом. Как оказалось, это нарушало одно из правил нашей гуманитарной миссии: волонтёры оказывают помощь исключительно на улице, в жилища заходить, особенно девушкам, и тем более одним, строго запрещено. Дима потом долго рассказывал об опасностях, которые могут поджидать в домах мирных жителей, а в конце беседы взял с меня слово больше никогда так не поступать. Эту непреложную установку я потом всегда беспрекословно выполняла.

Первая гуманитарная миссия научила меня открыто, не стесняясь, отстаивать своё мнение, не волноваться или умело скрывать волнение во время публичных выступлений. За это я безмерно благодарна Диме Мезенцеву. Признаюсь, каждая поездка в зону СВО переворачивала сознание настолько, что в мирную жизнь возвращалась будто не я, а совершенно другой человек.

2 февраля. После привычной уже утренней зарядки мы позавтракали и отправились на новое задание. Машина ехала по разбитым, но частично уже отремонтированным дорогам. По пути попадались чёрные полностью выгоревшие дома, а рядом с ними, контрастом, — отстроенные заново, красивые разноцветные многоэтажки.

Особенно впечатлил металлургический комбинат «Азовсталь» на берегу Азовского моря в устье реки Кальмиус. Вернее то, что от него осталось. А когда-то в этом огромном «городе в городе» кипела жизнь. Жаль, что мне не довелось увидеть его в мирное время, до 2022 года. Сейчас он представлял собой страшную картину: множество разрушенных, обугленных, обнесённых забором зданий. А главное — нас преследовал жуткий запах. С момента освобождения Мариуполя российскими войсками прошло практически два года, но запах гари и ещё чего-то неприятного и мерзкого закладывал ноздри, когда мы проезжали через огромный мёртвый рабочий город.

Мирные жители рассказывали много ужасного, связанного с «Азовсталью», а наши командиры Дима и Алёна показали нам фильм, в котором шла речь об истории двух мирных жительниц — мамы с девятилетней дочерью, которые навсегда остались погребёнными в подвалах проклятого комбината. Они находились в заложниках особого украинского батальона «Азов», «прославившегося» своей жестокостью: чего только стоит организованная азовцами пыточная «библиотека». Сначала изверги ежедневно насиловали мать девочки. Но она терпела это в обмен на обещание не трогать дочь. Только грош цена была их обещаниям... ВСУшники надругались и над ребёнком. Обезумевшая мать не смогла пережить этого ужаса — убила сначала девочку, а потом себя.

Эту трагическую историю мы не раз потом рассказывали нашим сверстникам, чтобы показать истинное лицо нашего врага. Чтобы объяснить, что ради мира и того, чтобы такие нелюди, настоящие фашисты, никогда больше не топтали нашу землю, бойцы каждый день героически бьются на полях сражений. А мы должны, нет, мы просто обязаны помочь им всем. Чем можем. Жизнь предоставила мне шанс познакомиться с человеком, который лично штурмовал «Азовсталь». Этот герой теперь навсегда в моём сердце — образец мужества и стойкости русского солдата.

От частного сектора Мариуполя вообще мало чего осталось. Мы нашли дом, на заборе которого было написано по-украински: «Здесь живут люди!» Нас встретила женщина лет сорока, она разговаривала на суржике — смеси русского и украинского языков. Позже я не раз слышала такую речь. Обычно русско-язычный человек понимает, что ему говорят, а ответить не может. Наша команда прошла на участок, где нужно было собрать разбросанные ветки и убрать траву — в принципе, обычная работа, как у бабушки в деревне осенью. Мы быстро со всем справились. Хозяйка бесконечно благодарила, однако пообщаться с ней дольше мне, к сожалению, не удалось — всему виной был языковой барьер. Тогда я ещё не привыкла к украинской речи и плохо её понимала. Но из небольшого рассказа всё же кое-как поняла, что домик этой женщины был чуть ли не единственным уцелевшим зданием на всей улице. Что украинские солдаты хладнокровно и планомерно расстреляли убежища мирных, а её жилище чудом не тронули. В нём было более-менее сносно жить, хотя следы от обстрелов были отлично видны на его кирпичных стенах.

На другом адресе нас встретила бабушка лет восьмидесяти, и с первых минут общения удивила и восхитила своим жизнелюбием и верой в лучшее. Работа нас ждала уже знакомая: собрать ветки, убрать мусор, сгрести опавшую листву и старую траву. Мы бойко со всем управились, и осталось немного времени, чтобы поболтать с бабулей и поиграть с двумя большими собаками во дворе. У неё тоже была потребность выговориться, рассказать об ужасах войны, о личных переживаниях: «Во время обстрелов мы с соседями прятались в подвалах. Людей было немного, некоторые выехали в зону эвакуации. Ели все из одной тарелки одной ложкой. Было какое-то особое единение. Никакого разделения по социальному или материальному признаку. Только вот выжили не все…»

Потом она показала нам почти разрушенный маленький дом, в котором когда-то жила многодетная семья: «Когда танки ВСУ ездили по посёлку, семья укрылась в подвале. Один танк остановился, и танкист прицельно навёл дуло и выстрелил в дом. Он сложился как карточный домик, а все, кто были в нём, оказались погребены под завалами». Затем бабушка рассказала ещё об одной семье, которая просто погибла от голода.

Меня поразил этот рассказ. Ведь я привыкла, что сегодняшние полки магазинов ломятся от обилия всякой еды. И вдруг мне говорят, что в сытом ХХI веке можно умереть от нехватки пищи. Оказалось, что людей буквально отрезали от снабжения едой и водой. Солдаты ВСУ намеренно это делали. Та семья оказалась в кольце врага, не могла выйти из подвала несколько недель и погибла. Вот поэтому Дима и запретил нам выбрасывать остатки еды на глазах у мирных жителей, по сути, переживших блокаду...

3 февраля. Последний день нашего пребывания в Мариуполе. Оставался последний адрес. Наша машина подъехала к большому красивому дому пожилой семейной пары. Они попросили только спи-лить ветки большого раскидистого дуба на участке. Мальчишки пилили, а девочки стаскивали спиленные ветки в большую кучу. После этого традиционно разговорились с хозяевами. Глава семейства поведал удивительную историю, как лицом к лицу встретился с врагом и чудом остался жив: «Город был разделён на линии контроля украинской армии и наших войск. Провизии для мирных не было, людям приходилось буквально выживать. В период, когда колодец находился под контролем ВСУшников, улица была обезвожена. Нам всем приходилось под страхом смерти пробираться к врагу и просто воровать воду. Кроме того, были участки, которые контролировал снайпер и методично отстреливал всех, кто пытался бороться за жизнь. Однажды я бежал за водой, когда вдруг увидел солдата с синей повязкой на рукаве. Оговорюсь, что у русских солдат — белые повязки, у украинских — жёлтые, синих я до этого не встречал. Я подошёл к нему, спросил разрешения пройти за водой. Он махнул рукой, мол, проходи. Я набрал воды, а когда шёл назад, то встретил русских военных с белыми повязками. Поинтересовался у них, что обозначает синяя повязка, и понял, что это отличительный знак ВСУшников. В тот момент и осознал, что чудом выжил. Возможно, и в украинской армии есть те, кто ещё не совсем потерял человеческий облик, не стал палачом, воюющим с безоружными женщинами и детьми. Только, к сожалению, в период всего пребывания ВСУшников в Мариуполе такой случай на моей памяти был единственным. Большинство украинских военных занимались мародёрством и издевались над людьми».