Александра Шапкун – Замужем за гением (страница 5)

— Спасибо.

Он кивнул, уже отвернувшись, к своему холсту, к своей тихой войне.

— И да… если пойдёшь к тому куратору — надень что-то… посерьёзнее. А то подумает, что я тебя не кормлю.

Шутка. Старая, домашняя, из времён, когда они ещё смеялись вместе, когда её смех не был тихим, подавленным, как вздох. Когда он обнимал её за плечи, целовал в шею, говорил: «Ты моё вдохновение». И она верила, что это правда, а не роль, которую ей дали играть. Роль, которая оказалась прочнее, чем она думала.

Но сейчас это прозвучало как приговор. Как напоминание: твоя роль — быть при нём. Быть ухоженной, одетой, молчаливой частью его имиджа. Не иметь своих желаний, кроме желания быть его тылом. Его стеной. За которую он мог бы отступить, чтобы сразиться со своим личным призраком, даже не замечая, что она сама становится призраком.

Лика сжала карандаш.

Почти почувствовала, как под пальцами трескается лак, как дерево прогибается, готовое сломаться.

Она поднесла его к носу — пахло деревом, лаком, и едва уловимо — его пальцами, потом, краской, страхом. Потом.

Она подошла к полке, взяла «Зенит».

Пыль была мягкой, бархатистой, как пепел.

Она сдула её с объектива, прикоснулась к кольцу резкости — шершавому, знакомому, как морщины на лице старого друга, который многое видел и теперь молчал.

— Что? — спросил Артём, не оборачиваясь.

— Ничего, — сказала она. — Просто… вспомнила.

— Что вспомнила?

— Как ловить свет. И не бояться, что он уйдёт. Что отец говорил.

Он обернулся, посмотрел на неё, потом на камеру в её руках.

Его лицо стало странным — не злым, не удивлённым. Озадаченным. Как будто он увидел в ней что-то, чего раньше не замечал. Или не хотел замечать. Что-то живое, что не укладывалось в схему «тыл — гений — призрак».

— Ладно, — сказал он, наконец, отводя взгляд, будто свет от её слов был для него слишком ярок. — Только не начинай снимать меня. Я не люблю, когда в меня целится объектив. Чувствую себя… экспонатом. Или мишенью.

— Не буду, — она поставила камеру обратно. — Обещаю.

Но они оба знали — это была ложь.

Она уже целилась.

Не в него.

В себя.

В ту женщину, которая когда-то ловила свет, а теперь боялась даже тени.

В ту, что стояла у окна с визиткой в кармане и тремором в руках, слушая, как за её спиной муж ведёт свой вечный, изматывающий диалог с призраком отца, и понимая, что в этой пьесе для неё нет слов. Только место в глубине сцены. И тишина.

А за окном пылинки всё ещё плясали в луче, безумные, свободные, никому не принадлежащие.

И ей вдруг захотелось стать одной из них.

Крошечной, невесомой, невидимой.

Чтобы ветер унёс её куда-то далеко от этой мастерской, от этого мытья кистей, от этого карандаша в руке, который был тёплым, но чужим. От этого голоса, который говорил с холстом и с призраком. От этой жизни, которая стала ролью, которую она забыла, как играть.

Но она стояла на месте.

Потому что пылинки не могут выбрать, куда лететь.

И она, кажется, тоже уже забыла, как это — выбирать.

Она была частью стены. А стены не летают.

Они просто есть. Пока их не сломают.

ГЛАВА 6. ГАЛЕРЕЯ «БЕЛЫЙ КУБ». ПЕРВЫЙ ЩЕЛЧОК

Галерея пахла свежей краской, древесной пылью и тишиной — особенной, натянутой, как струна.

Белые стены, белый пол, белый потолок.

Пространство было стерильным, почти больничным, и от этого даже воздух казался разреженным, трудным для дыхания.

Лика стояла у входа, не решаясь сделать шаг внутрь.

Её тень лежала на белом полу — чёрная, чёткая, как вырезанная из бумаги.

Она смотрела на неё и думала: «Вот и я. Тень. Пришла в место, где все тени должны стать видимыми. Или исчезнуть».

На ней было то самое платье — «посерьёзнее».

Тёмно-синее, шерстяное, с высоким воротником, который слегка натирал шею.

Она купила его вчера, сразу после вернисажа, зашла в первый попавшийся бутик на Петровке, взяла с вешалки, не померив, заплатила картой Артёма.

И теперь чувствовала себя в нём чужой, как актриса в костюме для роли, которую не понимает.

Из глубины зала вышел Михаил.

Он был в том же чёрном пиджаке, но сегодня без галстука, рубашка расстёгнута на две пуговицы.

Увидел её — и его лицо изменилось. Не улыбка — распознавание.

Как будто он ждал именно её, а не кого-то другого.

— Лилия, — сказал он, и её имя в его устах звучало по-новому — не сокращённо, не бытово, а полно. Как титул. — Вы пришли.

— Да, — она кивнула, и голос прозвучал хрипло. Она прочистила горло. — Пришла.

— Проходите.

Он сделал шаг в сторону, пропуская её.

Она вошла.

Её каблуки стучали по белому полу — глухо, отрывисто, как удары метронома.

Звук был слишком громким в этой тишине.

Галерея была пуста, кроме них.

На стенах — работы.

Не картины в привычном смысле.

Фотографии, коллажи, инсталляции из старых вещей, вышивки на холсте, тексты, написанные от руки и увеличенные до размеров стены.

Все они были про одно — про невидимость.

Про тех, кто всегда на втором плане. В тени. За кадром.

Она остановилась у первой работы — серия фотографий.

Женщины на кухнях, у окон, в полумраке комнат.

У всех — спины к зрителю, или лица скрыты тенью, или руки за кадром, делающие что-то важное, но невидимое.