Александра Шапкун – Замужем за гением (страница 3)

В сумочке лежал его красный карандаш. Нашла на стойке, положила — привычка. Забота. Функция.

Дерево было тёплым от его пальцев. Она чувствовала этот жар сквозь кожу.

Артём Волков стоял в центре зала, окружённый людьми.

Белая рубашка, закатанные рукава, улыбка — широкая, уверенная, правильная.

Он был солнцем. Все орбиты вращались вокруг него.

Журналисты, коллекционеры, поклонники — все тянулись к теплу его славы, как мотыльки на огонь.

Лика наблюдала.

Как всегда — наблюдала.

Видела, как свет софитов ложится на его лицо, подчёркивая морщины у глаз — новые, с прошлого года.

Видела, как он смеётся — громко, заразительно, но уголки глаз не сморщивались. Игра.

Видела, как женщины смотрят на него — с обожанием, с желанием, с голодом.

И думала: «Они хотят его. А я хочу… перестать быть мебелью в его триумфе. Перестать быть стеной, у которой стою. Стать… просто человеком, которому не надо держать бокал, чтобы оправдать своё молчание».

— Лилия?

Голос рядом — тихий, мужской, без московской хрипотцы.

Она вздрогнула. Имя. Её имя. Его не произносили годами. Для всех она была «Лика». Сокращение. Удобное. Неполное.

Рядом стоял мужчина лет тридцати пяти. Высокий, в очках в тонкой оправе, в простом чёрном пиджаке, который сидел на нём так, будто вырос вместе с ним.

Не художник. Куратор.

— Михаил Грошев, — представился он. — Галерея «Белый Куб». Мы с вами пересекались на лекции в ГМИИ лет… десять назад? Вы тогда говорили о женском взгляде в авангарде.

Лика молча кивнула. Горло сжалось, будто её взяли за горло.

Он помнил. Кто-то помнил.

— Вы сейчас… — он сделал паузу, посмотрел на Артёма, потом на неё, — … всё ещё пишете?

Она опустила глаза. Бокал в руке дрогнул, жидкость плеснулась, оставив на стекле жирный след.

— Нет, — выдохнула она. — Нет, я… я помогаю Артёму.

— Жаль, — сказал он просто. Не с жалостью. С сожалением, как об утраченной рукописи. — Ваша статья тогда… она была лучшим, что я читал о Софроновой. Вы видели тень в её свете. Редкий дар.

Он протянул ей визитку. Чёрная, матовая, только имя и телефон. Бумага была плотной, дорогой, под пальцами шершавой, как наждачная бумага.

— Если вдруг… решите снова увидеть тень. Заходите. У нас сейчас проект «Невидимые». Как раз про это.

Он ушёл, растворился в толпе, как капля чернил в воде.

Лика сжала визитку в ладони. Уголки впились в кожу.

Она подняла взгляд — и увидела, что Артём смотрит на неё через зал.

Не улыбается. Смотрит.

Их взгляды встретились на секунду.

В его глазах — не ревность. Вопрос. «Кто это? Что он тебе сказал? Почему ты так побледнела?»

Она отвела глаза первой.

В кармане её платья завибрировал телефон. СМС от Сони:

«Мама, когда домой? Я хочу показать тебе одну штуку. Ты смотри — не проспи опять».

Лика выдохнула. Поставила бокал на поднос — стекло глухо звякнуло о дерево.

Вышла в холодный осенний вечер, оставив за спиной шум, свет, его славу, его глаза, которые всё ещё искали её в толпе.

На тротуаре лежали первые жёлтые листья, мокрые от дождя, прилипшие к асфальту, как мёртвые бабочки.

Она наступила на один — хруст был громким, почти неприличным, как кость под сапогом.

Как трещина.

Началось, — подумала она, и от этой мысли стало одновременно страшно и… легко.

Как будто кто-то внутри неё, кто годами спал, наконец, пошевелился, потянулся, открыл глаза.

В руке — визитка. В сумке — красный карандаш.

В голове — слово, которое прозвучало как выстрел:

Лилия.

Она шла по улице, и город вокруг казался другим — более чётким, более резким, как фотография, которую наконец-то вывели на нужную резкость.

Фонари бросали длинные тени, и она шла по ним, как по тёмной реке, не зная, куда она течёт, но уже не боясь утонуть.

Телефон снова завибрировал. Артём.

Она не ответила.

Впервые за десять лет — не ответила.

А где-то там, в галерее, за её спиной, Артём всё ещё стоял в центре зала, улыбался, говорил что-то умное, и его рука машинально искала в кармане красный карандаш, которого там не было.

И он понимал, что она ушла.

Не из галереи.

Из роли.

И тишина, которая воцарилась в нём в этот миг, была громче всех аплодисментов, всех восторгов, всех слов, которые он слышал за всю свою жизнь.

ГЛАВА 4. ОКОПЫ.

Воздух в «Модерне» был не воздухом, а питательным бульоном, в котором плавали споры чужого успеха и микробы его собственного страха. Артём стоял в центре, улыбался, двигал челюстью, и каждое движение отдавалось в висках тупой болью. Улыбка — еще одна. Улыбка — щит. Улыбка — оскал.

Он был солнцем в этой тёплой, вонючей вселенной. Орбиты поклонников, критиков, этих вечно голодных мотыльков, кружили вокруг, задевая его крыльями: «Браво, Волков!», «Это гениально!», «Вы поглотили сам Zeitgeist!». Он кивал, ловил знакомые лица, проглатывал комплименты, как обезболивающее, которого никогда не бывает достаточно.

Но лекарство не работало. Внутри, под рёбрами, сидела старая, знакомая пустота. Чёрная дыра. Она поглощала весь этот шум, весь этот свет, и от этого становилось только тише и холоднее. Отец в гараже бьёт кулаком по верстаку: «Слабо? Значит, никто. Ты всегда будешь никем». Голос скрипел, как ржавая пила по металлу. Артём сглотнул, почувствовав во рту вкус железа.

Его глаза, отточенные годами сканирования пространства на предмет угроз и возможностей, нашли её автоматически. Лика. У стены. Его муза. Его тыл. Часть декора, подтверждавшего правильность картины: гений и его прекрасная, немая тень. Она держала бокал, как щит. Смотрела в пол. Была хорошей девочкой. На секунду ему показалось, что она вообще не здесь, а где-то далеко, в параллельном, тихом мире, куда ему нет доступа.

Потом — движение. К ней подошёл Он. Тот самый, из «Белого Куба». Михаил Грошев. Высокий, в очках, в чёрном. С лицом не участника, а наблюдателя, хирурга, готовящего инструменты. Артём видел, как его тень упала на Лику. Видел, как она вздрогнула — не от страха, а от узнавания. И как потом… выпрямилась. Подняла подбородок. В её глазах, которые только что были стеклянными, мёртвыми, прорезалась опасная, живая трещина. Тот самый огонь. Тот, что он не видел годами. Тот, от которого ему когда-то стало не по себе и безумно интересно в пыльном институтском коридоре.

Рука Артёма сама полезла в карман за красным карандашом. Пусто. Она взяла его. Его талисман. В её сумочке. Мелкая кража. Первый симптом измены.

К нему прилип Марк, его галерист. Лицо Марка было маской делового восторга, но глаза, жёлтые, как у старого бульдога, видели всё.

— Смотри, — тихо прошипел Марк, следя за его взглядом. — Грошев кадрит твою жену. К проекту какому-то зовёт. «Голоса из тени», вроде. Феминистская чушь про несчастных жён художников. Создаёт неудобный нарратив.

— Лика не пойдёт, — автоматически отрезал Артём, чувствуя, как слова выходят плоскими, как фанера. — Она… не в том мире.