Александра Шалашова – Салюты на той стороне (страница 18)
Как так вышло, что снова засадили в тюрьму, хотя в приговоре Ника не было ничего подобного?
Вернулась Кнопка, у нее руки – все в старой рассыпанной пудре, розовато-белые. Она выглядела странной, больной – сразу же начала что-то выкрикивать, мол, кто-то вышел из зеркала, и этот кто-то нас всех погубит, причем так, что мы просто рассоримся и поубиваем друг друга.
(Ха, получается, что
Ну и я подошел к Кнопке, хотел взять за руку, придержать, успокоить, может, воды принести, потому что страшное закончилось, а она совсем издергалась. Так Ник, глядя на это, вдруг сказал:
– Пусть он остановится.
Я и не понял, сделал еще шаг. Но у Ника такой голос был, такой тон, что и сама Кнопка, и Ленка, и Сивая, и все – смекнули, что нужно остановиться.
– Кажется, я был недостаточно убедительным, – сказал тогда Ник, – ему, Кроту, запрещается говорить с людьми, запрещается прикасаться.
– Ник, он не привык еще. – Кнопка нервничала, заступалась. У нее на белых щеках красные пятна горят, а руки пахнут пудрой, сильно. – Это ведь не так легко. Дай ему день, два. Тяжело сразу.
– День? – Он посмотрел задумчиво, потом кивнул. – Хорошо, пусть будет день и ночь, но только в тюрьме. Там он сможет еще немного поговорить с теми, кто сам этого захочет. Кто?
– Я, – сразу же говорит Кнопка.
– Да, а чего ты кричала так, кстати?
– Ничего, – улыбнулась почти кокетливо, – знаешь, заснула на секундочку, кошмар приснился. Ничего страшного.
– Бывает. А еще кто?
– Я, – почему-то Юбка, глаз не поднимая. Да-да, это он сказал, наверное, из-за того здесь.
– Хорошо, тогда еду ему заодно принесешь.
Тогда все.
– Сивая, Шпатель, Блютуз идут сегодня на улицу, искать еду. Белка работает в лазарете и в столовой, когда будет еда. Еще ей помощника надо, будешь, Кнопка? Не приснится тебе ничего больше?
– Не должно, – запомнил, как она отвела глаза.
Понял, зачем ей нужен.
Не понял, зачем – Юбке.
Он ведь был там. Третьим. Не третьим даже, вторым, потому что Степашка уж точно третий, но его наказывать грех, его и без того природа обделила. Вон ему Ник даже работы никакой не смог придумать, потому как придурок. Степашка, то есть придурок, а сам Ник… странный. Никогда не думал, что стану его бояться, слушаться.
– Эй, ты чего в стенку пялишься? – Юбка прерывает, тоже смотрит в стену. – Там что, девка голая нарисована?
– Может, у тебя в комнате и нарисована, – огрызаюсь.
– Блин, я тут ему воду и сухарь притащил, а…
– Ладно, извини.
Хотя и мерзко перед ним извиняться, язык не поворачивается, язык заржавел.
Может ли заржаветь мамина роговая оправа? Сама нет, но ведь дужки крепятся какими-нибудь винтиками, пружинками.
– Получается, что сегодня последний день?
– Последний – перед казнью?
– Ну ладно, что уж – казнью, – но он все же смущается, – знаешь, я тут к тебе приперся не только для того, чтобы жрачку принести.
Ее не так и много, как и в последние дни. Даже меньше, чем было, если честно, хотя я никогда не интересовался именно
Если бы медсестра без имени, которой давно нет в санатории, взвесила нас сейчас, удивилась, расстроилась. Помню, как с мамой смотрели советский фильм про лагерь, так там чуть ли не каждую неделю всех взвешивали, это было важным, а сейчас – фигня. Даже с ожирением ребята были, реально жирные. Вот им сейчас нелегко.
– Так что тебе надо?
– Я хотел сказать… Ну, что не трогал твою Кнопку.
– А я знаю, прикинь? Думаешь, я не знаю, если бы трогал, лежать бы тебе в лазарете рядом с Мухой.
– Ты не залупайся, силенок бы не хватило. И он уже не лежит в этом, в ла-за… блин, слово какое. Не в больничке, короче, ты ж его видел.
– На тебя бы хватило силенок, поверь.
– Не залупайся, говорю. Я просто вот че еще хочу сказать… Ее и Муха особо не трогал, если честно.
– Что?
– Ну, то есть ты, наверное, думаешь, что он ее изнасиловал или что-то такое…
– Нет, я думаю, что у него хрен еще не вырос, чтобы кого-то изнасиловать.
– Ты погоди. Думаешь, он мне самому до фига нравится? Я все время на посылках, все время делаю, а…
– А тебе ничего не достается. Ни девчонки, ни курева. Бывает.
– Так ты слушать будешь?
– Ну а куда я денусь? Слушаю.
– Слушай. Он, честно говоря, вообще никогда с девчонкой
– Мне-то что до этого, господи. Не делал и не делал.
– Даже дома, у него была какая-то, на класс младше, но и с ней только потискались один раз, а так ничего…
– На хрена ты мне это все рассказываешь? – перебиваю. – Хочешь, чтобы меня стошнило прямо здесь? Убирать тебе же и придется, потому как…
– Но ты понял, о чем я говорю? Ничего Кнопке твоей не было. Блузку порвали, да, джинсы расстегнули. Ну и все. Ничего не было больше. Это Муха придумал, чтобы ее проучить, потому что тогда много гадостей наговорила, ну, что он педик и все такое, что ничего с девчонкой на самом деле не может сделать. И я тогда злой был, потому согласился… С этим стаканом. Я не харкал туда, ничего не делал, просто пошутил. Дебильно, согласен. А она при всех на меня вылила, так и ходил в мокрой футболке.
Сажусь на лавочке ровнее, еще ровнее. Представляю свою спину леской – натянутой, звенящей, вот сейчас порвется. Мама все время прямо садилась, но это когда соображала, отдавала себе отчет, так-то из-за близорукости все горбатые, но когда забывала, сразу же сползала на кресло, облокачивалась. Сейчас и я забуду, сползу.
Ну и что, Юбка, юбка-штаны твои дурацкие, рэперские, хотя как можно слушать такое фуфло, ну и что с того? Такое чувство, что ты мне всю дорогу пытаешься сказать что-то важное, то есть то, что кажется тебе важным, но на самом деле такое же фуфло.
– Она тебе наговорила, понимаешь? Ты зря с ножом-то. Поэтому не Муху судили, а тебя.
Что-то звенит в голове, лопается.
– Это что же такое получается, – бью кулаком по краю лавочки, отчего кружка летит на пол, вода растекается, в нее же падает кусок сухаря, взгляд Юбки: ну чего ты, балда, что теперь жрать будешь? – если ты ничего
– Не, он не очень нормальный, правда. Вот один раз…
– Вали отсюда, а? Слушать тошно.
Он наконец-то обижается, растирает кроссовками разлитую воду, что быстро от пола стала грязной, зеленоватой.
– С тобой последний день разговаривают, а ты как сволочь. Ничего, скоро бегать за всеми станешь, канючить – поговори со мной, поговори… А все будут плеваться и отворачиваться.
Плюйтесь, хорошо, плюйтесь себе.
Все равно никто не плюнет в крысу, которая вернется сюда, ко мне, когда никто не вернется, даже Кнопка.
Юбка выходит, хлопает дверью на весь коридор, я слышу, как он долго навешивает замок, примеряется ключом, никак не может попасть. Секунду кажется, что он не будет закрывать, так только, вид сделает, куда денусь?
Но когда примериваюсь плечом к двери, оказывается – все так, заперто, ничего не изменилось.
Хожу по-маленькому в слив дальнего душа, хотя раньше смертельно бесило, когда пацаны так делали. Замечаю еще, что под ремень джинсов можно кулак просунуть – и на самом деле, а не как папа смеялся: тебя в армию не возьмут, потому что под ремень кулак пролезает. Но кто сказал, что я хочу в армию, это что же – постоянно слышать взрывы, вроде как утихшие в Городе (потом вернувшиеся), взрывать и стрелять в других городах?
И только потом доходит – взрывы не стихли, а это просто из подвала не слышу. Боюсь, что и в нашем дворе бабахнет – и тогда я просто помру от голода, да и все, так и не узнав никогда, где