Александра Шалашова – Салюты на той стороне (страница 17)

Неправда, Крот никогда не плачет.

И все-таки я видела. Видела, когда ты ушла и унесла с собой музыку.

Получается, что ты была там, с ним?

Заходила. Он сидел на полу.

На лавочке, я думаю, что он сидел на лавочке…

Нет, он сидел на полу. Пол был слишком холодным, в этой вашей белой плитке, немного отколовшейся с краю, но он сидел. Его руки лежали на коленях. Он думал про песню, которую ты ему включала, даже напевал тихонечко себе под нос. Ему показалось даже, что в другое время и в другом месте вряд ли бы отважился запеть, так что хорошо.

Потом он подумал о тебе и заплакал.

Неправда.

Правда.

Я отвожу зеркало подальше от лица, но Акулина никуда не уходит – ухмыляется мне оттуда, из захватанного стекла, поэтому приходится перевернуть, а потом и вовсе убрать обратно в сумочку из поддельной крокодильей кожи.

Счастье еще, что Акулина сейчас надолго здесь останется – пока мы Алевтину не уберем, а это снова мальчики только могут сделать, сильные.

Интересно, куда ее денут, куда положат – рядом с Хавроновной? А где Хавроновна? Ленка шепнула – мол, сама не уверена, но вроде бы во внутреннем дворе, там еще акации посажены, скоро зацветут. Мама говорила, что это поздно, потому как у нас север, а в южных областях уже все отцвело. Но я ни разу не была в южных областях, и уж точно вряд ли там хоронят воспитательниц под деревьями.

Оставайся пока в этом зеркале, не приходи к нам, не хочу тебя, не хочу про Крота слушать – тем более что, может, про него и думать нельзя, а не только разговаривать.

Выхожу из комнаты, и в коридоре глаза в глаза с Ленкой сталкиваюсь.

– С кем ты разговаривала?

– Ни с кем.

– Брось. Я же слышала. Слушай, ты бы так не расстраивалась. Ведь ничего такого страшного… Ну то есть…

– Да, ничего? Ты уверена?

– Да.

– Раз так, то не хочешь туда, в комнату, зайти? Посмотреть кое-что.

– Нет, – ее передергивает всю, – ты же знаешь, что я мертвецов боюсь.

– Не знаю, откуда?

– Так их все боятся.

– Откуда ты знаешь, что Алевтина умерла?

– Ну, она давно не выходила, после того как Муху пырнули. Ни в туалет, никуда. Ни в столовку.

– Ну и что? Может, она заболела. Может, ушла.

Ленка не успевает ответить. Услышали – за спинами, за дверью: кто-то словно бы ходит, открывает шкафы, выдвигает ящики. Стук-стук, шорох. Потом тишина.

Ленка замирает, на лице огромные перепуганные глаза, побелевшие. Она успела накраситься перед судом, но только теперь я уже так внимательно не смотрела, больше думала о том, что скажу, как буду стоять, держаться.

– Эт-то кто, Кнопка? Это что? – шепчет, а к двери подойти боится, боится даже представить, что там может быть.

Не бойся, говорю, и радостно, потому что только я и знаю, чего в этой комнате точно бояться не следует, – Алевтина Петровна мертва, она мертвые руки на стол уронила, а под руками наши карточки, личные дела, анкеты, дневники эмоций, которые нас заставили заполнять первые дни, но такой фигней даже совсем мелкие детишки заниматься не стали, открытая губная помада, выпотрошенные блистеры с таблетками, а ведь можно было внимательно рассмотреть, что она принимала и что не помогло; но бояться следует не ее, потому что хоть она и раньше кричала на нас, но не просто так, а потому что хотела угомонить, хотела, чтобы мы услышали, успокоились, ничего плохого не хотела.

И я поднимаю голову, впервые за целый день поднимаю голову, хотя это я виновата, я вошла в комнату, вытащила из ее сумки зеркальце, пахнущее пудрой, а оказалось, что Акулина тоже любит пудру, она бы себя густо-густо пудрила, была б ее воля.

Не бойся, говорю, это просто Акулина, она вышла из зеркала.

II

Они сказали, где буду теперь жить.

Они сказали.

Он сказал.

Я видел крысу, я не знаю, откуда взялась. Затаился, она затаилась. Она живет в самой близкой ко входу душевой, где никогда не включают воду. Но я так хотел, чтобы она испугалась, убежала, – только не хотелось голосом прогонять, что ж я, психопат какой, чтобы к крысе обращаться. Но только все равно как-то не по себе от лапок – цок-цок, цап-царап, поэтому и попросил Кнопку включить музыку погромче. Думал, что придумает способ как-то передать телефон, чтобы нормально включить, только не догадалась.

Ну и вправду – как?

Что Кнопка сделает с ее-то ручками тоненькими? У детишек такие, я у брата младшего видел, когда еще помнил. Ему пять лет, его зовут Леха. Мама хотела, чтобы ему ничего не передалось такого, и ему не передалось. Ничего от меня, совсем. А так они с отцом сами виноваты – разве можно жениться, когда оба не видят ни хрена? Это у отца просто некрасивые толстые стекла, а у мамы – толстые стекла в прозрачно-голубой оправе, а еще есть черные очки, старинные. То есть они не целиком черные, а «роговые», так называется. Кнопка бы наверняка спросила, а что, их правда из чьих-то рогов делают, скажи, Кротик, ты ведь все знаешь? Думала, что все знаю – о ширине Сухоны, о рыбе, что в ней водится, о пороке сердца.

Да, я бы ответил, их делают из рогов африканских или индийских водяных буйволов. Их ловят, спиливают рога. Я бы не хотел, чтобы мне спилили, поэтому всегда не любил мамины очки – пусть лучше оставляет в ящике, хотя и идут ей больше голубых, серьезнее смотрится, взрослее, хоть и глупо так о маме. Но правда. В школе несколько раз за старшую сестру принимали, потом привыкли. Про сестру никогда ей не рассказывал, хотя наверняка бы обрадовалась.

Из-за буйволов не хотел радовать.

Ночью снилось несколько раз, как она с окровавленной пилой стоит над огромным мертвым телом. Над тушей – так правильно говорить. Туша, тушь, осыпающаяся тушь под глазами Ленки, других девочек, только не Кнопки – у той всегда чистые глаза, под ними ни голубого, ни белого.

Тело было у Хавроновны, хотя весило много – почти как буйвол.

Дурак, дурак, что говорю.

Еще в первом классе знал, что взрослые буйволы могут весить и пятьсот килограммов, и семьсот, какая там Хавроновна? Все ради красного словца приплетаешь, ничего важного, ничего правильного.

Поэтому тут и остался.

Где мамины конфеты «Ласточка»?

Где песня «Полчаса»?

Где Кнопка?

Знаю, что запретили приходить, но я бы все равно пришел на ее месте.

Крыса убежала после песни, но сейчас хочется, чтобы вернулась.

Я бы не давал ей имени, никаких имен: все равно более дурацкого, чем Юбка, например, или Сивая, а если подумать, то и моего, – придумать нельзя.

А я вовсе не Крот.

Никакой не Крот, это они со злости, меня зовут…

– Эй, – кто-то стучит в дверь, небрежно, два раза, – сейчас открою, не пугайся.

Меня же нет, мелькает в голове, проносится, со мной же нельзя разговаривать.

Дверь открывается, заходит Юбка – прямо как утром, когда приходил конвоировать, но тогда был деловой, собранный, а сейчас неуверенный, будто недозволенное делать собрался.

Популяция буйволов сохранилась в Африке, но испытывает давление со стороны человека.

Всему виной красивые очки в черно-коричневой оправе, которые мама надела впервые в школу, на родительское собрание, чтобы выглядеть серьезнее, чтобы никто не косился, не обсуждал за спиной (хотя обсуждали все равно – и мой почерк, и то, как с учителями разговаривал, и какая она молоденькая – знать, потому не справляется, а ведь я нормальный был, хороший).

Мама родила меня в семнадцать, маленькая была, беленькая, в этих очках ее, когда сболтнул Кнопке, она спросила, не похожа ли она на какую-то Катю из фильма «Вам и не снилось», а я не смотрел.

Ручаюсь, что какая-нибудь слезливая фигня. Девчонки вечно плачут над всем.

– Вот жрачка, – говорит Юбка, смотрит куда-то поверх, словно бы, только увидев меня, вспомнил, – вообще не ахти какая, но сейчас никакой нет.

– А какая будет?

– Ну, я пошел, короче, – не смотрит, отворачивается, но вообще-то это тоже считалось, и вздумай я рассказать Нику, ручаюсь, и Юбке бы досталось. Но не расскажу, конечно, иначе кто придет?

Крысы и той нет.