Александра Шалашова – Салюты на той стороне (страница 20)

Оттуда я узнал, что Ленинград стоит на островах, а самый большой из них – Васильевский.

Ленинград сейчас называется по-другому, я не помню как.

Когда мама увидела повесть, она сказала, что Таня Савичева умерла от энцефалита. Или еще какую-то другую болезнь назвала, не запомнил.

Так вот в повести разное перечисляли, что они ели. Не помню, были ли крысы.

Про такое у мамы не спросил, как-то напугала своим энцефалитом.

Знаю только клещевой энцефалит.

Нельзя играть в лесу, на лугу с голыми ногами. Нужно смотреть, чтобы не было клещей. Нужно вытащить клеща петелькой из нитки, потом идти в травмпункт, чтобы там ввели иммуноглобулин – мне один раз вводили, сказали даже, сколько кубиков. И в самом деле увидел блестящие кубики, словно бы из воды и ртути, а мама потом смеялась – ну что ты, это же не настоящий кубик, а кубический сантиметр, какие еще ртуть и вода? Поверил, смутился, но только с тех пор травмпункт ассоциируется с яркими кубиками, лежащими в ладонях медсестры.

Но вот мы снова носимся по заросшим травой тропинкам, ничего не происходит.

И ребята сейчас как пить дать идут сквозь траву, несут краденые печенья, подпортившийся без холодильника сыр. Надеюсь, что не одних сладостей наберут, но и настоящей еды – картошки, если бывает картошка в ларьке. Обычно нет, но ведь это мог быть и магазин, какой-то обычный магазин для дачников, где молоко только со сроком годности два года, а обычного, в мягких пакетиках, нет. Мама никогда не покупала то, что с большим сроком, – на вкус, говорила, как вода, когда в ней после белой акварели кисточки вымыли.

А после одной белой акварели мало кто кисти моет, и обычно вода быстро грязной становится, не белой.

Но я и про Таню Савичеву рассказывать не стану, и про молоко, и про акварель, даже если Кнопка снова придет, постучится, пожалеет.

Крыса зашебуршала в выключенном свете.

Подумал, что просто не надо смотреть, обращать внимания, и тогда подойдет, а там, глядишь, и привыкнет.

Кто-то стучится, медленно иду к незапертой двери.

Кто-то оставил у двери в мою тюрьму заваренный кипятком «Роллтон», два кусочка черного хлеба и половинку «Баунти». «Баунти» сразу проглотил, почти не почувствовав ни кокоса, ни молочного шоколада: так, только какую-то смутную сладость, но слабость отступила.

Хрень. Понюхал, облизал несколько раз обертку – хрень, хрень.

Потом только за лапшу взялся – ел быстро, некрасиво.

А они, наверное, остальные – вверху, в столовой, как раньше:

БЕРЕГИТЕ КАК

– как самое родное ваш «Роллтон», ваш «Баунти», пока не отняли, пока не отдали тому, кто хорошо себя вел.

А кто решает?

Наверняка Ник принес, больше бы никто не решился.

Или приказал принести.

Хотел отдать крысе и остатки шоколада в обертке, присмотрелся – уже нет ее. И никого в коридоре – смотрел, даже погнаться хотел. Ник, Ник, отзовись! Совсем не сержусь, что сделали со мной такое.

Они возвращаются не все сразу, медленно ходят, неровно, точно пьяные.

Кажется, на самом деле магазинчик, не ларек – у многих в руках пластиковые пакеты с пшеном, рисом; пачки с мукой, соленые огурцы. У Шпателя – ящик с пивом, Ник еще сказал строго – это первым делом сдашь, слышишь? У девчонок сладкое, арахис в глазури. У Белки в руках батончики – «Твикс», «Баунти».

«Баунти»?..

Да нет, она не стала бы.

Ник, завидя меня, останавливается – движением руки останавливает Юбку и Шпателя. Юбка подчиняется с готовностью, быстро, явно чувствуя себя виноватым. Так и хочется сказать – не мельтеши, все равно получишь еще. Хотя, честное слово, – и сам злюсь на себя, что нож отдал, хоть потом и вернули. Нужно было сказать, что ли, что без какого-нибудь идиотского акта или другого документа не имеют права забирать. И потом – отдал-то Нику, а вернула Сивая, девчонка.

Нечестно, унизительно.

Хотел, чтобы Ник и вернул, перед всеми.

– Ребят, вы накормили его?

– А девки чего-то там принесли вроде. – Шпатель пожимает плечами, поднимает руку, прикасается к прыщикам на щеках, на подбородке. Теребит, не может спокойно. Он был бы Прыщ, а не Шпатель – только высокий очень, прямо длинный. Перевесило, хотя шпатель и необязательно длинный. Лучше бы Шпала, но меня все равно никто не слушает.

– Вроде? И шоколад? Надо, чтобы по норме было, как всем.

– В остальном-то он не как все, может, пусть в жрачке тоже…

Шпатель бормочет, Юбка бьет его в бок.

– Ты че, сам жрешь, да? А ему жалеешь? – говорит Юбка, ЮБКА ГОВОРИТ.

– Перестаньте, – Ник морщится, – вообще он такой же, как мы, поэтому имеет право на все. Только плохо, что он не ходил с нами. Надо, чтобы в следующий раз обязательно пошел.

Ясно, блин.

Скажи мне.

СКАЖИ ЭТО МНЕ!

– Нужно, чтобы он непременно принимал участие в жизни коллектива, не чувствовал себя изгнанным. И сейчас такое время, когда нам нужны руки, лишние руки. Девочки работают на кухне, на уборке, но сегодня им тоже пришлось идти в магазин, парни бы не справились.

НО ПОЧЕМУ ТЫ НЕ ХОЧЕШЬ СКАЗАТЬ ЭТО МНЕ?!

– Короче, проследи, Юбка. Так получается, что он на тебе, – улыбается сочувственно, – раз уж с самого начала так получилось. Проследи, чтобы паек у Крота был такой же, как у всех остальных, чтобы он работал наравне с остальными.

– А как же его звать работать, если…

– Ну как… он же слышит. Ведь он слышит?

Не буду кивать, никак реагировать не стану – не дождешься. Тоже мне, шавку себе нашел – «он» и «он». Пусть «он» и слышит, мне вообще не интересно.

И я отворачиваюсь, иду прочь к лестнице.

– Скажите, а куда он идет? – слышу, как Ник спрашивает ребят.

– А он решил в подвале жить, – голос Юбки: жалуется, – прогнать? Все-таки в девчачью душевую ходить – так себе удовольствие, а он же занял нашу…

Он занял.

Мечтал прямо-таки занять.

– Теперь нет никаких «девчачьих», теперь одна. А вместо мужской душевой – место изоляции. Но раз мы никого пока не изолируем… хорошо, пусть живет там, если так хочется. Не препятствовать.

Голос Юбки становится тише, но прислушиваюсь:

– Не буду. Ник, ты когда кончишь так разговаривать? Если честно, вначале думали, что ты прикалываешься, что перестанешь, но теперь…

– А что не так?

Ничего-то ты не чувствуешь: голоса стихают за спиной, не хочу дальше. Кнопка пожалела, теперь и Юбка – Юбка, этот-то дурачок. Спускаюсь по лестнице – здесь хорошо, тишина, все же есть побежали, разведывать, что там теперь, как будет, не обделили ли, а может, и «Фанту» припрятали, чтобы только избранным досталась?

Но Ник не такой, у нас не будет никаких избранных. Даже вон шоколад – ведь вполне могли не приносить, никто бы не проверил, я бы даже пожаловаться не мог.

В камере моей спокойно – стоит тарелка из-под «Роллтона», а крыса краешки обертки от шоколадки сгрызла.

Муха приходит ночью, с ним Степашка с перемазанным лицом.

– Ты что, себе на морду дрочил?

Сразу, чтобы оба услышали. Знаю, зачем пришли, потому нужно первому сказать. Вместо здравствуйте.

Степашка глупо лупает глазами.

Придурок, ну.

– Дурачок.