Александра Шалашова – Камни поют (страница 48)

Хорошо-хорошо, а я –

У вас не найдется еще немного воды?

Вот, маленькая бутылка.

И я выпиваю эту маленькую, хоть это и нехорошо, потом понимаю, что нужно пойти в туалет, ведь пил еще и раньше, в метро, только вот дойду ли? Дойду, раньше с головокружением доходил, ничего.

Только странно, что все щелкает в голове, вспыхивает далекими голосами чаек –

Чье

Чье

Чье

Ничье

Прямо сквозь всех, а все оборачиваются.

Вам помочь, говорит мужчина, что это за мужчина, может быть, Даня, да-да, переоделся и замаскировался под совершенно незнакомого пожилого мужчину и тоже решил поехать в Краснодар, в котором сейчас плюс пятнадцать, наверное, скоро-скоро окажемся далеко от всепоглощающего холодного с неба.

Вам помочь?

Мокрая рука на ручке туалета.

Ручка мокрая.

Противно.

Кто-то вышел, не вытерев руки.

Кто-то вышел.

Я?

Сказали, что сегодня второй день, как я лежу и ничего не вижу, как я не реагирую на внешние раздражители. Не верил вначале, конечно, думал, что пошутили так, решили наказать, проучить за оставленные дома таблетки. Но потом, когда примчалась заплаканная похудевшая Маша с темными кругами под глазами, растрескавшейся сероватой кожей, – поверил, понял. Но на секунду трусливо понадеялся: вдруг вся ситуация уже разрешилась сама и окончательно и мне нет нужды мчаться, выяснять, решать?

Да, еще волосы.

Они не отросли совсем, а должны бы.

Мокрая ручка туалета – рука мокрая. Смотрю на руку. Оказалось, что уже долго смотрю на руку, она и высохла.

Кожа стала странной, жирной и дряблой, само тело, кажется, размокло и вобрало в себя простыню в платной больнице (откуда только деньги взялись, ведь у меня не было никогда), подушку, медицинские приспособления, острый спрессованный запах подгузника для взрослых, мази от пролежней. Вену, почерневшую от катетера.

Где мой поезд Москва – Краснодар? Где мокрая ручка?

А девушка, что поила водой, она же последнюю бутылку отдала, а что пила сама потом, когда меня, без сознания и с отвисшим мягким уродливым подбородком, вытащили на перрон крепкие мужики из соседнего вагона? Захотелось узнать, спросить, приехать на Казанский вокзал – ведь если она ехала тогда, то вполне может быть, что ездит и теперь, что ездила много раз. И все время вспоминала – в тот день рядом со мной тот мужик кони двинул, наверное сердце. Не надо было ему воды давать, может, и моя вина. Так думала, думала – а тут я, живой. Хотел бы обрадовать, но Маша покрутила пальцем у виска: как и в живых остался, ты знаешь, какой у тебя был сахар, знаешь?

Ладно тебе, представляю.

Низкий, да?

Низкий, бля.

Что?

Никогда не слышал от нее, решил, что примерещилось.

Низкий, да.

И когда мы едем домой, в Новые Черемушки, я впервые, кажется, беру бесплатную газету и узнаю, что ввели новый закон, согласно которому показания, данные подозреваемым с помощью – под давлением? – Читателя, считаются достаточными для приговора. Помню, Маша что-то говорила такое, но это тогда законопроект был, ничего определенного.

Может быть, и не обозначает для нас плохого, но необъяснимо горькое предчувствие занемело под ложечкой. У газеты желто-зеленый заголовок, на обложке фотография звезды нового сериала, а про Читателя мелко написано, безопасным курсивом, который так тяжело воспринимается, словно непонятный раздерганный почерк врача.

Почему мы не поехали на такси? Из больницы, обморока?

– Подумаешь, да, это неприятно, конечно, и я волновалась, но такое бывает у диабетиков, говорят, – устало говорит Маша. – Это ты так себя жалеешь, все время вспоминаешь какую-то девушку, а про меня, про дочь никогда не говорил. Про мокрую ручку двери в туалет. С кем ты туда пошел?

– Ты что, ревнуешь? Меня? Маш, ты серьезно? Ну, Маш. Посмотри на меня. Вспомни меня. Мне кажется, это у тебя провалы в памяти, бедная, бедная моя. Вот я отлично помню, куда ехал и зачем. Я ехал…

– Я не ревную, совершенно не в том… Ну да, ты упал в обморок, два дня ты не мог проснуться, зачем ты опять все так усложняешь? Два года какие-то придумал… Зачем ты хотел уехать в Краснодар? – наступает она. – Почему взял гитару, но не жизненно важные лекарства?

Придумал, что Женьку похитили, что держали, грозились пальцы отрезать. Ручаюсь, что просто когда-то увидел такое по телевизору: девочка лет тринадцати стоит перед камерой, там темно, изображение некачественное, зернистое, подрагивает камера в руках оператора, точно и ему тоже невыносимо смотреть, но все же кое-что можно разглядеть – у нее лицо разукрашено зеленкой, не видно, на царапинах ли, ранках. Но живого места нет.

Почему-то именно эта зеленка напугала всех.

Тебе она тоже являлась в кошмарах, эта девочка? И надо сказать, что все закончилось почти хорошо – она вернулась к родителям живой, только пальцы…

– Хватит, Маш. Перестань.

Что ты вечно про эту зеленку, про пальцы. Когда на «Проспекте Мира» в вагон заходят люди с туристическим снаряжением, бодрые люди с немытыми волосами, смугловатые женщины с коричневыми и золотыми веснушками, кажется, будто я забыл что-то важное, что в Новых Черемушках скоро выпадет снег, – но вместо снега мы встречаем влажную и размокшую траву, апрель никак не установится, не войдет весна в полную силу.

– Хорошо, перестану.

В нашей трехкомнатной три открытые двери – одна в комнату Жени, другая – в спальню, третья – в гостиную, все узнаю из мебели, но сразу замечаю, что что-то не так со спальней: разве стояла большая кровать, разве лежал пушистый белый ковер с длинным ворсом? И запах – не мой, не наш: даже приходит в голову глупая мысль, что Маша каким-то образом за это время успела завести любовника и все это время спала с ним здесь, а он оставлял, распылял в воздухе запахи: мокрая нейлоновая рубашка, выглаженный носовой платок, дорогая мужская туалетная вода в иссиня-черном флаконе (всегда думал, что ни один нормальный мужчина не купит себе духи за такие огромные деньги, как я однажды видел в магазине «Новая заря», и это простительная женская слабость, как все эти чулочки, цветочки, пудры, пуховки, кисточки; нечто ненужное и неоправданное, лежит, заполняет пространство, полочки, столешницы, подоконники, делает быт едва переносимым, перенасыщенным, полным всего).

Но не могу сформулировать запах, спросить.

– Что, у тебя есть любовник?

– Конечно, за два дня успела завести, – выдыхает устало. – Я просто вещи разбирала, смотрела. Нашла вот.

– Но это не мое.

И она кивает – конечно, не твое, но ведь с нами жил еще кто-то. А я все никак не перестану думать про любовника, изобретаю ему имя, пока Маша не кричит: господи, да мне сорок восемь лет.

Мне тоже сорок восемь – считается ли, что теперь пятьдесят, с учетом тех двух лет, хотя Маша в них отчего-то не верит? Шло ли время так же для меня, как если бы ходил по улице, спускался в метро, ездил на работу, разговаривал с людьми, с детьми, рассказывал о фотосинтезе?

– Ты что, забыл, где у нас ванная?

– Нет, помню. Помню, все хорошо. Я другое забыл.

Жена стоит на пороге, снимает тоненькое пальто цвета пыльной розы – отмечаю, что холодно в таком, вон руки до локтей покрыты красными точками, а на локтях точки превращаются в сплошные болячки, коросты, кое-где корочки почти оторвались, обнажая болящую истончившуюся плоть, синевато-красную, воспаленную: боже мой, Маша, что это, что с тобой? Это когда? Это что такое?

– Нейродермит, не обращай внимания. Тут главное – не расчесывать, а то еще хуже станет.

– Да я и не… Но почему? Давно?

– Да. Но ты же не смотрел. Но вот позавчера расковыряла сильно, когда позвонили… Когда сказали. Немного же ты проехал, в Милославском и вышел. Вынесли.

– Обвиняешь?

– Да нет, нет, конечно. Может быть, все же помоешь руки? Я не готовила, сейчас что-нибудь быстренько…

– Да не надо.

– Надо. В больнице сказали, что тебе инсулин начали колоть, так что…

– Что?

– Так что теперь его все время придется, по крайней мере, пока. Они вот снабдили…

– Хорошо, разберемся.

– Так вот, они сказали, что есть нужно регулярно, по часам, всегда иметь с собой что-то для перекуса, яблоко там, бутерброд на черном хлебе, а на крайний случай – конфету или сахар.

– Думал, что нельзя теперь конфеты.