Александра Шалашова – Камни поют (страница 42)

– Может быть, набережной к парку возле новой высотки пройдем?

Вдруг предлагает Женька, а что ей там – наскоро оборудованный парк там, где был пустырь, снег, какие-то штыри торчали, а весной – мягкая непритоптанная трава, такая прозрачная, что и зелени нет никакой.

Сейчас там ровно – дорожка, укрытые на зиму кустарники. Но совершенно неясно, приживутся ли, будут ли такими и весной. Или просто окажутся черными ветви, мертвые черные ветки.

Не люблю бывать там.

Там остовы мертвых церквей, голоса убитых церквей.

Так мама говорила.

Потом все церкви собрали и выбросили, разбили парк, построили высотку.

И ведь вместо Дворца Советов было, говорят, было… Нет, не могу вспомнить. Что там могло быть? Что-то белое, нежное.

Дерево, деревья? Но не те, что нарочно, искусственно посадили, а те, что были раньше, прежде Москвы.

Ну мы же гулять пошли. Отмечать. Давайте хотя бы на эту новую высотку посмотрим – а потом домой? И как вам не скучно, когда только домой, домой… Вечно дома.

Маша слышит, смотрит осуждающе – она-то все хочет, чтобы и дочь опекала меня, берегла, боялась ранить резким словом, но мне даже и нравится чуть-чуть, что не боится: что ж я, стеклянный?

Потому говорю – давайте, конечно же, пойдем, хотя там и память о маленьких храмах с отрубленными крестами, укрытая тоненьким грязным снегом земля. Но Женя хочет посмотреть новую высотку, и мы идем.

На самом деле никакая она не новая, конечно, – достроили и торжественно открыли в прошлом году, приурочили к семидесятилетию Генерального секретаря. Он и сам был, стоял и мало говорил, и его волосы трепал ветер с Москвы-реки. Но фундамент заложили гораздо раньше, поэтому сейчас высоток наконец-то восемь – и это если Дворец Советов не считать, который еще выше, который был призван организовать, упорядочить.

Он нас и упорядочил, от него мы такие.

Ну, так Лис говорил.

Он еще говорил, что это здание непременно рухнет и на его месте люди разобьют сад – с маленькими горными цветами, непривычными в большом городе, желтыми звездочками, фиолетовыми листьями. Но только Маша, когда услышала про рухнет, рассердилась, мол, ты понимаешь, что это за здание, а если да, то как можно говорить, что оно рухнет, его же к юбилею Генерального секретаря открыли, оно значит. А что значит, не смогла объяснить.

Но даже мне ясно, что он другое имел в виду.

Он хотел, чтобы я.

Я же биолог.

Я был биологом, пока не забыл все, чему учили.

Но он хотел, чтобы я все это посадил, чтобы я привез клубни, семена, побеги и черенки.

Эта высотка ниже Дворца Советов, поэтому навершие можно разглядеть – серп и молот сливаются в темноте в голубоватую Вифлеемскую звезду. Скоро она загорится страшно и нас обожжет, глаза выжжет.

Пап, ты чего дрожишь?

На носу Жени – веснушки, но как вижу? Ведь в этой части парка ничего, ни фонарей, ни подобного, неужели звезда такая яркая?

Ну скажи же, красиво сделали? Тридцать два этажа. Ты вдумайся только – тридцать два этажа, ничего подобного ведь не было раньше, когда ты молодым был, правда, да? Да и когда мы в Туапсе жили, на что смотрели? На эти маленькие домики, на курятники. Там и вправду вечно петухи у кого-то пели.

А что в этом плохого?

– Не знаю. Ничего. Ну это как деревня. Пап. – Она молчит. – А почему меня мама вдруг так резко вызвала, ты же в порядке? Ну, в относительном. Я подумала, что ты умираешь.

Я пытался покончить с собой.

Звезда над восьмой высоткой зашлась плачем, мигнула. Один, два раза. Или так все видно, так страшно? Женя думает, как ответить: что вообще чувствуешь, когда твой отец хочет покончить с собой? А, я же знаю, я видел –

Вот как. Поэтому в больницу? Но, пап, я не скажу, что меня это так уж удивляет.

Да ну?

– Да. Ты так расстроился, когда Алексею Георгиевичу пришлось так резко собраться и уехать.

Расстроился.

Вышел из строя.

Как бы собраться, чтобы не закричать, не ударить. Веснушки. Вспомни: вот веснушки, они проступали и раньше, когда мы ходили на набережную, когда мы ходили на общественный пляж, и резкие тени от листьев деревьев, названий которых я не знаю, ложились на ее покрасневшие скулы.

Ну разве могу на эти веснушки? Это ведь все еще Женька. Мы с ней пельмени варили. Она меня от призрака Неизвестного Юноши защитила, объяснив.

– Да, Женечка, я расстроился, но больше не расстраиваюсь, – отвечаю, да, да, я совсем спокойный.

И когда мы возвращаемся домой, когда мост остается далеко и забывается, вдруг взгляд Женьки останавливается на двух гитарах, бесконечно тоскливо поставленных вместе за телевизором, – пап, а можешь нам сыграть?

Кажется, ты умеешь. Может быть, новую гитару возьмешь, что же она стоит просто так?

А, не твоя. Ясно. Как же я забыла.

Ничего она не забыла. Я ведь, когда Лис освободился, привез ему ее на Поляну. Сказал – не думай, что я не читал письма, не слышал. Вот она, тебя дожидалась. А он покачал головой, один раз провел пальцами по струнам – гитара откликнулась, застонала, птица неведомая, невидимая среди ветвей. Нет, Лешк, не возьму. Это еще почему? Не знаю, голос не мой совсем. Не моя она.

И протянул обратно, а я как дурачок какой. Думал даже потом – а как он позвонил, как сказал, почему не звонил до того?

А голос, голос его я так и не узнал тогда, потом просто логически домыслил – кто еще про мачту сосны знает? Никто.

– А тебе действительно нравилось в детстве, как я пою?

– Да? – удивляется неподдельно. – Не знаю, пап, наверное, нравилось. Но я не помню, чтобы ты пел. Может быть, что-то мурлыкал такое в ду́ше, а разве важно?

Нет, теперь точно нет.

2010

Знакомым кажется лицо мужчины, мужчины средних лет, что сидит за соседним столиком. Однокурсник? Нет, знакомо по другим временам, более радостным, что ли. Может ли быть такое, что он из интерната, на пару-тройку лет старше, а я просто с течением времени забыл имя и фамилию?

Не может, потому что помню каждого.

Особенно Аленку. Я ведь нашел ее, нашел ее могилу. Не рассказывал? Расскажу еще, хотя времени осталось немного.

У мужчины худое лицо, бритая голова, бритые щеки, на зэка похож, мрачный, но все-таки было время, когда его лицо было другим.

Черт, откуда же?

Ему, как и мне, сорок четыре, сорок пять лет.

Он узнает, кивает, поднимается навстречу – и уже знаю, что присядет за мой столик, обратится, расскажет что-то неприятное. Когда в первые годы в Москве везде работал, на парковке охранником, на складе комплектовщиком, в мясном цехе обвальщиком-жиловщиком, потом формовщиком, сеятелем и жнецом (можно ли на самом деле дождаться времени, когда все холмы потекут?), все боялся его встретить.

Потому что куда можно было уехать, сбежать от нас?

В Москву, только сюда.

– Привет, Даня, – говорю.

То есть здравствуй, Даниил, конечно же, мы разве маленькие.

Я тебя сразу узнал.

– Ага, молодец. А я тебя, понимаешь, тут выслеживаю. Как следопыт, – говорит бритоголовый неулыбчивый мужчина, в котором, конечно, я не мог бы Даню узнать. Догадался, потому что пришло время.

– Выслеживаешь, зачем?

– Ну как. Между нами, кажется, какие-то недоговоренности остались. Давние.

– Между нами – никаких.

Я в кафе зашел, чтобы Машу дождаться: ей на работе билеты в КЗЧ дали, вот и пошла. Хор, кажется, какой-то, не вникал. Но она оделась, туфельки, платье, все такое, такая красивая, хрупкая, и я впервые в жизни предложил – давай встречу с концерта, а то мокро, неприятно, наверное, в туфельках? Принесу ботинки, погуляем немного, хоть просто здесь, по Триумфальной, потом в метро спустимся. Удивилась, но обрадовалась.

И вот я сижу с женскими высокими ботинками в полиэтиленовом пакете из продуктового, капучино остыл, на донышке осталось, и официантка уже дважды спрашивала, не желаю ли я чего-нибудь еще.