Александра Шалашова – Камни поют (страница 41)

Я не вернусь.

Я десять лет назад обещал Маше.

Я люблю Женю.

Мне очень хотелось бы любить Женю.

И потому никакого холодно, лис, никакого с наступившим. Теперь верьте мне. Не отправляю.

Никогда больше не отправлял.

2002

Женька с ногами забирается в кресло – вижу вышитые отвороты ее джинсов, теперь можно не обычным образом в пол носить, но подворачивать, чтобы были видны голые щиколотки, Лис на нее – неприязненно. Жень, говорю, помоги маме посуду распаковать и всякие мелочи, а мы тут пока мебель подвинем, а то грузчики только завтра придут.

Женя фыркает.

Повторяет внутри за мамой: нормальные мужики и без грузчиков все расставить могут, но разве мы виноваты, что все поломанные?

Про переломы Лиса, про машину рассказывал, но, кажется, дочка не поверила, все смотрела на его руки, выискивала следы. И как объяснить, что все под кожей осталось, что не так бросается в глаза, а если, например, всмотреться при дневном свете – то все заметишь, все? Только зачем Жене в него всматриваться.

– Ты слышишь?

– Слышу. Я хочу вам помочь.

– Ну что ты, будешь сервант двигать? Силенки не те.

– У вас, можно подумать, те.

– Ты как с отцом разговариваешь?

Фыркает, потому что у меня это неестественно выходит, нестрашно, никогда не воспитывал, не повторял этого идиотского: ты как с отцом, ты как с матерью; ведь на самом деле можно со всеми.

А потом Маша, придя из новой музыкалки, в которую устроится концертмейстером по классу скрипки, – спросит, где Алексей Георгиевич собирается работать, что вот так сразу, наверное, сложно начать?

Тсс, ты что, не понимаешь?

Отвечу.

Как же не понимаешь.

Кем он может сейчас работать? Ты подумай сама.

Маша выдохнет устало, повесит теплое пальто из верблюжьей шерсти на спинку кресла какое пальто из верблюжьей шерсти ты вообще знаешь как оно выглядит и зачем пальто если только-только начался сентябрь нет только начнется сентябрь потому что мы переехали в Москву летом и конечно же Маша никогда бы не бросила дорогое пальто на спинку кресла она бы аккуратно повесила на плечики стряхнула пылинки провела вот так вечно уставшей заигранной влажной рукой

Маша выдохнет устало, снимет тоненький пиджак из полиэстера, повесит на пластмассовые плечики в шкаф, снимет тонкие серебряные кольца, что я не дарил, разомнет руки, потом станет долго держать под струей воды, словно там что-то навсегда грязное, что-то, что невозможно смыть.

– Да и я тебя давно хотела спросить.

– О чем – собираюсь ли я работать? Да мне через сорок минут на смену. А, не о том, а собираюсь ли я найти нормальную, достойную работу? Или тебе просто стыдно быть женой кладовщика?

– Не стыдно, не о том говорю, дослушай…

– Конечно, не говоришь. Как ты не понимаешь – Лису ведь нельзя теперь устроиться на нормальную работу, его судимость лишила возможности работать с детьми, быть членом общества… А если я найду что-то такое, то что же это получится, что я задаюсь, что хочу быть лучше? Нет. Лучше уж будем в одинаковых условиях. Любой труд достоин уважения. Разве не этому нас учили – с самого детства, всегда-всегда?

– Ты словно чужими словами говоришь… Леш, у тебя дочь-подросток. Ты посмотри, какая она сделалась.

И сам чувствую, что это я словно бы для директрисы интерната говорю, а вот бы обрадовалась!..

И я присматриваюсь к Жене, но ничего любопытного не нахожу. Девочка как девочка, короткие темные волосы, размазанная под глазами тушь. Может быть, потом.

Но сейчас она не хочет выходить из нашей большой комнаты, не хочет дать нам заняться мужской работой, и я почти не люблю ее за это.

Вру, один раз не выдержал, кажется, на второй год его заключения, то есть это в девяносто шестом было, – но я нарочно не рассказывал и не записывал, поэтому так только, в голове звучит-стучит. Но не первым позвонил, потому не так за плохое считается – просто ответил на звонок, потому что знал, кто это, хотя номер был незнакомым.

– Так, Лешк, у меня времени мало, – начал он, и нужно было положить трубку, но я не сделал ничего подобного, хоть и промолчал. – Лешк, они мне тут разрешили гитару, представляешь, да? Прямо официально разрешили, я спрашивал, но только вот беда – никто не может мне ее прислать. Может, ты сможешь?

Голос не сразу вспомнился, звучал несколько долгих секунд отстраненно, чужеродно и слишком звонко.

– Мне вообще дал тут один человек, но у него, знаешь, совсем дрова, рассохшееся дерево, струны пора было поменять лет десять назад, но все-таки это его инструмент и нехорошо, если буду так часто просить, а тут ребята, знаешь, пристрастились – сыграй да сыграй. Я уже выучил несколько песен «Сектора Газа», знаешь такую группу? Приличного мало, честное слово, но тут всем нравится. И я учу.

Лешка, ты чего молчишь? Ну ладно, ладно, кроме «Сектора Газа» и другие песни играю, часто просят Высоцкого, Окуджаву, Визбора, мачта сосны и парус облаков, другое разное… После Окуджавы иногда плачут, знаешь, странно так выглядит – морды у всех обветренные, ух и страшные… Да и у меня. Знаешь, какая у меня морда сделалась? И пальцы распухли, даже и играть иногда не получается.

Тогда показываю им пальцы и говорю – вот, ребятушки, может быть, нам когда-то и выдадут хорошие рабочие рукавицы, а не вот эту вот жопу Дзержинского.

Когда выдадут?

А хрен его знает.

И еще играю иногда песни того грустного парня из Вологодской области, который еще с восьмого этажа прыгнул. Понимаю, понимаю, что нельзя петь, нельзя говорить. Но все-таки говорю.

Вообще-то правда нельзя об этом говорить, потому что в каждой хате найдется тот, кто донесет. Всегда найдется тот, кто предаст.

Так что, Лешк? Самую простенькую, можешь не покупать даже, а спросить кого из наших – вдруг валяется, рассыхается только зря? Меня бы выручил. Очень. Адрес я тебе сейчас продиктую, мне посылок-то не сколько угодно можно получать, надо, чтобы на гитару весу достаточно осталось. Но пока что есть.

Лешк?

Не выговариваю, кашляю, будто только хочу сказать господи, ну конечно. Конечно – но он понимает и так.

Спасибо, Лешк, я…

И оборвалась связь, темно стало, тихо, но через несколько минут другой голос, хрипловатый и чужой, продиктовал: ИК такая-то, записал сразу на бумажке, а уже через час звонил в «Музторг» в Москве, выбирал гитару. И только мимолетно вспыхнуло в голове: я ведь не знал, где именно колония находится, не знал целый год, а теперь можно будет думать про это место, искать на карте.

Я покупаю ему дредноут С-2 Самарской фабрики музыкальных инструментов, остальные только под заказ были, а у этой звук мне понравился, ровный и чистый, хотя я и не очень понимаю. Много за нее попросили, конечно, а потом Маша скажет аккуратно, хотя никогда не говорила, – и нормально тебе было месячную зарплату отдать? За что, за гитару, на которой будут для зэков играть? Ну если называть вещи своими именами. Хотя, конечно, теперь у меня иногда в месяц не было и этого, все на ней. Можно было и что-то подешевле посмотреть, побюджетнее. А то и вовсе свою старую прислать, вон она в чехле уже несколько лет стоит.

А я не мог ее прислать, потому что он помнит – ведь здесь играл когда, сказал, что расстраивается все время, не годится никуда. Потому как пришлю? Надо хорошее.

Так вот, считались ли слова, произнесенные внутри, очень далеко, – господи, ну конечно, конечно, – если просили не разговаривать? Думаю, что нет, потому что какой же разговор? Обернули на почте в пленку с пупырышками, потом в коробку, написали адрес, только все равно переживал.

И гитара вернулась – видимо, все-таки не разрешили.

Стояла-стояла рядом с моей старой, а Маша вдруг начала – верни в магазин, она же новенькая, можно вернуть. Но я медлил, пропустил все сроки. Так и застыла – в коробке, с надписанным адресом, с какими-то техническими отметками почты, нарочно рассматривать не стал, страшась увидеть Адресат выбыл или что-то такое, чего все боятся.

– Никогда не понимала, – сказала Маша, – какую вы прелесть во всех этих песенках под гитару находите, все эти барды в свитерах, бородатые, нечесаные… Да еще голоса – как ты не слышишь, какие у них голоса? Как у козлов, честное слово. Я никогда не говорила, думала, что и сам заметишь.

– Неправда, каких еще козлов? Ну да, они не профессиональные певцы, они геологи, биологи, педагоги… А твои, ну, с кем работаешь, – они ведь только этим и занимаются, встают – горлышко пробуют, продувают, связки тренируют. Как спортсмены. Технично. Раз-два: вот она, нота, хватай ее, проделывай определенную последовательность, а то не выйдет, а то у тебя партию кто-нибудь из-под носа уведет.

– Какую партию? Я работаю не в оперном театре, а в ДМШ. Но у нас и детишки лучше поют.

– Был я на ваших концертах. Ну да, неплохо. Но вообще не факт, что они останутся петь. Их родители запихнули, заставили.

– Я просто хотела попросить – ну не включай ты больше на всю квартиру, хорошо? «Пока земля еще вертится…», вот такое. Невозможно же слушать. Гитара еще. Как же я рада, что ты не играешь, я ведь только несколько раз в жизни слышала твой голос. Нет, не смогу сказать, что он прямо плохой, но…

– Накипело у вас. Хорошо. Я не буду. Постараюсь обойтись без музыки.

– Леш, ну почему сразу – без музыки. Женьке, кстати, нравится, как ты поешь.

Это Маша тогда говорила, не сейчас. И Женя маленькая на самом деле просила – пап, а спой еще раз песенку, покружи по комнате. И я кружил, мыча себе под нос какой-то нелепый на ходу придуманный вальс.