Александра Шалашова – Камни поют (страница 44)

Что сам стану скоро непотребно жирный, отвратительный. Скажешь, нет?

– Пап, ладно, никакой ты не отвратительный, вон мама из коридора как смотрит – разве бывает, чтобы на отвратительных так?..

– Ага. Сто килограммов. Больше.

– Ты же взрослый мужчина, сколько должен весить?

Но они становятся скучные с Машей обе, чувствую, что не дослушают до конца, а ведь знают, что не из-за кокетства про вес, а правда что-то произошло стыдное, несмываемое.

2010

– Алексей Георгиевич, – говорю, чтобы настроиться на другой лад, он моргает, садится на табуретку.

– Что это ты, Лешк, так внезапно, за что?

– Не за что, – говорю. – Слушайте внимательно, пожалуйста. Я видел Даню. – Но только думал, что Лис поднимет голову, заинтересуется, забеспокоится, но он только кивнул – устало, равнодушно:

– Ага, значит, ты тоже.

– Что значит – тоже? Он приходил к тебе?

– Да, он позвонил, попросил о встрече.

– То есть у него был твой номер? Может, вы еще и раньше созванивались?

– Лешк, конечно, он же наш. А как ты думаешь?

– Он тебя бросил. Предал. Ушел в тот момент, когда был нужен, когда мы на него рассчитывали.

– Ты тоже меня бросил, если помнишь, тогда, в дождь. И вернулся, только когда камешки запели. Я, между прочим, специально их завел, чтобы они тебя вызвонили. Помогло.

– Миллион раз говорил, что просто проходил мимо. Не придумывай. Это я раньше боялся сказать – не придумывай, а теперь легко. Хватит. Ну хватит, все серьезно.

– А не думал, почему так случилось, что тебя не было ровно пять лет? Я дал пять лет, чтобы, не знаю, занялся семьей, так называемой нормальной работой, поискал свое – так ведь теперь говорят?

– Искал себя.

– Да, именно, такое слово. Нашел?

А я нашел – когда камешки услышал. Хотя в интернате работать нравилось – именно учителем, приходящим, не воспитателем. Но когда в Москву перебрался, даже этого не захотелось, не срослось, потому что Лису помогать нужно было – возить в Туапсе, снова заняться бумагами, инстанциями, но не детьми. Лис теперь набрал в Отряд молодых вожатых, даже называет именно так, хотя он всегда был против казенного, государственного языка, которому принадлежит слово. Хотя, если вдуматься, у Пушкина тоже вожатый был. Кто ведет. Они и возятся. Иногда даже интересно приехать и посмотреть, как там устроились, все ли хорошо.

– Даня на тебя заявление написал.

– Да, – опускает глаза, – что-то такое я и подозревал.

– Просил меня выступить свидетелем.

– И ты?

Бля.

– Извини. Извини, Лешк. Правда голова кругом идет. Вы от меня не устали с Машей тут? Все-таки живу в вашей квартире, вы явно не мечтали о таком. Вам своя квартира нужна была, не со мной в придачу.

А Маша каждый вечер, каждую ночь – бубубубубубу, прости, прости, ну просто по-другому не сказать ты ставила меня в очень неловкое положение потому что ведь сам позвал домой пригласил а теперь должен выгнать и это я виноват что у нас нет второго ребенка а вообще могли бы после Женечки но второму нужно место и нам нужно место а Женька даже подружек привести не может Прости прости Может быть не так говорила не могу остановиться и задуматься весь там жду милицию с минуты на минуту уже представляю как они ломают двери бросают на пол его такого мирного обыкновенного не помышляющего уже о мужестве важности реке море

– Ну, короче. Ну вот вы созванивались, да? Ты ему объяснял? Объяснил?

– Он странный мальчик, Лешк. Он считает, что я совершил преступление, что я морально растлевал молодежь. Прививал ложные ценности. Он так говорит.

– Блин, хватит. Ты не делал ничего такого, не бросайся словами. Это не шуточки. А Даня хотел сам быть первым в Отряде. Ты же сам к нему ездил. Рассказывал.

– Даня говорит, что я велел вам не служить в армии. Что я отрицал необходимость существования молодежных организаций, вообще критиковал власть. Вспомни – разве было такое?

Все было. А как же вот это – нам нужно жить здесь, среди камней и воды, где никакая власть не достанет? А как же – я хочу построить такое общество, где каждому будет определена его мера любви? Но только вслух не то говорю, жалею.

– Не помню. Прости, Лис, я правда не очень помню, что ты говорил. Вроде никаких особенных разговоров и не было – сидели у костра, пели, хорошо было… Потом гуляли, прибирались, смотрели, какие растения есть, чистили береговую линию, а потом реставрировали маяк, белили, красили, хорошо было, жарко… Нет, не помню разговоров.

– М-да, – горько, – и это – мой лучший ученик? Ничего не знает и не помнит. С такими, как ты, Лешк, загремлю лет на десять, пожалуй. Будто бы одного раза мало.

– На пятнадцать.

– Не знаю, о разном говорят.

– Что ты будешь делать?

– Не знаю. Ты сказал Дане адрес?

– Что ж я, совсем, по-твоему?

Он кивнул, а чемоданчик-то, смотрю, – снова в руке, это все переживания, но я тоже не мог бы усидеть спокойно.

– Вернусь в Отряд. Там будут искать в последнюю очередь, потому как очевидно. Вернусь, поселюсь спокойно в старом домике, буду с малыми возиться.

– Тебе нельзя сейчас ни с кем возиться. Не с новыми детьми, хуже будет. Они тебе запретили…

– Скажи, Лешк, а с какими мыслями ты свой интернат оставил? Ну, когда мы переезжали?

– С отвратительными мыслями. С мерзкими мыслями. Что я подлый предатель, что бросаю детей. Это хотел услышать?

– Да нет, просто Даня… Даня ведь тоже был ребенком, вот и хочу доказать, что он заблуждается, неправильно все понял. Только нужно найти аргументы, собрать доказательства…

Нужно быстро разговаривать и собираться, потому уже автоматически вынимаю все из шкафов, что, как рассуждаю, может ему в дороге зимой, даже и южной зимой, пригодиться, – зонтик, непромокаемый плащ, старые ботинки Лиса, ох и обижался, когда мы в магазин поехали за обувью для Маши, намекал несколько раз, что и ему неплохо бы купить тоже. Потому что в чем ходит? – верно, в разваливающихся, каши просящих, старых.

А ты заработал на них, хотела сказать Маша, уже рот открыла – я попросил, попросил глазами, она поняла. Да, не заработал.

Я мог бы купить ему новые ботинки, но только если сделать это – Маша бы наверняка обиделась. Извини мне снова приходится бормотать это потому что не знаю твоих мыслей может быть ты гораздо великодушнее нежнее смелее меня и никогда не помышляла ни о чем таком ботинки подумаешь ботинки можно купить где угодно и недорого

Черт, я уже и так несколько раз покупал ему новые ботинки.

И свитер из ангорки, и перчатки, и пуховик – был не готов к Москве, в жизни теплых носков не видел, не знал, что человеку нужны теплые перчатки.

Квартплату не делил никогда, а Маше врал.

Да, врал.

Прости, пожалуйста.

– Ты так говоришь, будто он отнимал у нас деньги. Нет, он как твой ребенок был, даже какое-то животное – ты должен был тратить, нас не спрашивая. Догадывалась, что за квартиру на самом деле платишь один.

– То есть мы.

– Да. Да, конечно. Просто не хотела лишний раз подчеркивать.

Женька зевает, прикрывает рот ладонью – за стеклом беленькие, молочные, невнятные сумерки, медленно начинается очередной год, никому не нужный здесь. Хорошо, давайте спать.

Долго не усну, буду пить прохладную воду из чашки мелкими глотками – мое шампанское уже много, много лет, потому что никакой алкоголь с таблетками не сочетается. Да и эндокринолог сразу сказал – вы с вашим сахаром на сегодняшний день, пожалуйста, думайте как следует. Вы же взрослый человек. Не минимизировать, а исключить. Поэтому виной не шампанское, не слабое освещение, не вот этот странный белесый рассвет за окном.

Он просто стоит, ничего не делает – как и раньше, возле окна, но только справа теперь не плита, а стол, на котором Маша разделывает мясо и шинкует капусту для супа.

Но стол все-таки нужен.

Ему, сейчас.

С его изуродованного тела – теперь даже сильнее стало, появились шрамы, следы от швов и иголок – течет кровь прямо на стол. Он пытается стирать ее кончиками пальцев, но делает только хуже, возникают линии и лужицы, и вот еще и ладони в крови. Как в детстве, когда кровь из носа идет, а ты как-то не догадываешься замереть и не бегать, поэтому непременно пачкаешь и белую праздничную рубашку, и вымытый пол.

Сколько лет тебя не было?..

Ты же обещал.