Александра Шалашова – Камни поют (страница 37)

Это мое.

Это как русалочка, надо же понимать.

– Ребята спрашивают, что с камешками делать? Высушить?

– Нет, сушить ни в коем случае нельзя, звук не тот будет… А знаете – отнесите обратно в ручей, а? Точно пойманных рыбок отпустить – хорошо ведь.

Мальчишка мнется.

– Ты чего?

– Да просто… поймали же. Рыбок. То есть камни.

– И что?

– Так ведь это… мертвые они. Нельзя рыбок потом выпустить.

– А ведь ребенок прав, – говорю с топчана, все еще не рассчитывая когда-либо подняться.

– Давай мы потом мертвых и живых обсудим, хорошо? Камни не могут быть мертвыми, милый. Отнесите.

И мальчишка мнется еще недолго, потом неуверенно кивает и оставляет нас одних.

– Я думал, что ты вернешься в лагерь. Ну, переждешь где-то дождь, может на остановке. И вернешься.

Я смотрю в сторону.

Я –

– Но ты не вернулся.

Ты тоже не вернулся, хотел сказать. Но слабость в руках не дала, что-то еще не позволило.

– Но ты недаром пришел на голоса камней.

– В каком смысле – не зря? Говорю же, что шел просто так, от нечего делать. Ладно, не совсем просто так, но все-таки никто не звал. Господи, да ты что – в эзотерику ударился? Голоса камней, господи. Господи.

– Ах да, ты же у нас ученый человек, с естественно-научным подходом, совсем забыл… Ты у нас в такие вещи не веришь, но ладно, ладно, не заставляю.

– Думал, что ты поймешь, что я жду в Отряде. Ну, что я не буду больше в твою квартиру возвращаться, это же будет неправильно. Да и поссорились мы тогда сильно, когда ты сбежал под дождь, – помнишь? Но я ведь сказал же – напишу. И я писал. Лешк, ты что, не получал писем?

Гляжу в пол, вот сейчас стыдно нестерпимо, что сказать – что их не отправляли из колонии, потому что ведь еще нужно иметь право на переписку, да и мы не родственники, чтобы о таком праве в принципе шла речь? Но только знаю, что одно-два письма в год отправлять можно было точно, но Маша и Женя вынимали их из почтового ящика и сжигали, не читая.

Не читая, точно ли не читая?

Иногда мне хочется их прочитать. Не поплакать, а просто прочитать.

– Может быть, вы все-таки расскажете, что там было?

Маша мнется, потом качает головой.

– Да, весело мы празднуем, – встревает Женя. – Пап, я вообще-то на праздник приехала, а ты про письма. Я бенгальские огни достала, знаешь, какую очередь отстояла? И это еще профсоюз записывал, так просто и не достать. Может быть, выйдем на балкон, зажжем?

– Не стоит, соседи. – Маша оглядывается опасливо. – Соседи увидят, подумают, что мы задаемся, демонстрируем. Ты лучше у себя там зажги, у вас вроде как совсем другие люди живут, ну, с достатком, лучше поймут. А мы тихонечко побудем, потом поедем, как планировали, хорошо? Вон и снежок заметался, закружился.

И как бы вышел сейчас на балкон, снова посмотрел на обнажившиеся неровные доски пола, перила? Маша не хотела, чтобы Женя видела мое лицо, потому – давайте праздновать. Новый год через два дня, я не умер, снег пошел над деревьями и мертвой травой.

2000

– Я получал письма, но знаешь, все как-то… Думал, что ты вот-вот выйдешь, не знаю, положено ли сейчас условно-досрочное за хорошее поведение, ты же наверняка очень активно проявлялся – и в самодеятельности, и вообще.

Он перебивает:

– А если получал – то сделал так, как я просил?

– А что ты просил – извини, я просто…

Он опускает голову, грустный становится, и вижу близко его голову – замечаю, что на макушке волосы отросли неравномерно и неровно, почти не закрывают шрамы. Неужели это еще старые, с тех времен?

Протягиваю руку, не касаясь, – господи, что это у тебя?

Он не обращает внимания, изучая свое на полу, где теплые медовые доски: выровняли, покрасили, пять лет прошло, даже аккуратнее стало.

Лешк, если бы ты читал мои письма, то знал бы, что меня освободили через два года. Все это время я был здесь, думал – появишься, нет? Ведь можно было уже в какой-то момент и перестать обижаться, мы не в детском саду, вон сколько тебе лет, сам же говорил. И потом, разве я страданием не искупил вину, то, что сделал с вами, что спровоцировал тебя на такой дурацкий поступок?

На какой еще поступок?..

Лешк. Ну ты это можешь жене рассказывать – не знаю, не помню, был в аффекте, смотрел в другую сторону. Но ты был юркий, стройный такой, с длинными ногами – только ты мог дотянуться до педали. Конунг точно не мог. Да и мне это, знаешь, как-то ни к чему было.

Что ты этим хочешь сказать? Что все правильно сказал на суде, прилюдно обвинив меня? Меня? Я должен был сам-сам-сам как ты не понимаешь это я должен был сказать я что я во всем виноват освободите его дорогие граждане все люди Советского Союза я говорю перед вами говорю что сам сам виноват что берите меня а его не берите

Но его взяли

И он правильно сказал, что нужно меня

Но то, что сказал не я, – теперь лежит грузом, страшным грузом, иссушает глаза и рот.

– Ну и потом, какая самодеятельность? Ты искренне считаешь, что я стал бы с ними сотрудничать?

А зачем тебе тогда нужна была гитара, начинаю говорить и сразу же жалею.

– М-да, гитара. Так и играл два года на дровах.

– Лис…

– Да ладно, что уж там. Я понимаю, что у тебя свои интересы, семья и определенные обязанности.

– Я не хочу, чтобы у меня были определенные обязанности.

Он кивает, наконец-то поднимает голову: под глазами такое черное налилось, нездоровое, он что, не спит вообще?..

– Но ты же не спрашивал меня, жениться тебе или нет, заводить ли детей или в этом нет смысла в такое время, что вначале нужно как-то мир прибрать, изменить? Тогда получай свое и не жалуйся. Да, кстати, я когда сюда вернулся и понял, что страшно пахну тюрягой, и это несмотря на душ на вокзале, – вспомнил про баню, которую ты тут с ребятишками в мое отсутствие соорудил. И знаешь, прямо чудо какое-то – пропал запах, как не было. Это ты специально так придумал?

Да, я придумал так, потому что знал, что многие из нас окажутся в тюрьмах.

Ладно, не знал.

Но теперь вижу, что так вполне может быть.

– Кстати, а как поживает Маша? – вдруг спрашивает он.

Маша. Почему – Маша? Почему – сейчас?

– Маша хочет переехать в Москву, – медленно говорю, – ей надоело жить возле моря. И знаешь, кроме шуток: она все время боится, что к нам снова придет полиция, как это было пять лет назад.

– Дай угадаю, – перебивает, – все вещи мои, пластинки, блокноты – она собрала и выбросила, так? И не в ближайшую мусорку, а подальше отнесла. Или вообще сожгла.

– Сожгла.

– Хорошо. Любой умеющий читать между строк обречен иметь в доме ружье – так, что ли?

– Не слышал такой песни, чья она?

Не знаю, он снова долго молчит:

– Мне снова стали сниться чьи-то чужие слова; я даже не уверен, что это когда-либо было или будет написано. Мне тоже нужно в Москву. А когда мы переедем, Лешк?..

Осуждаешь, что сожгла? Но как могла иначе, когда боялась, ведь твой Алексей Георгиевич ничегошеньки не знал – и как к нам ходили, снова слушали кассеты и пластинки, потом даже забрали некоторые для дополнительной проверки и не отдали, а мы потом долго думали, что бы это могло значить. Придут ли еще, постучат? Башлачева-то, конечно, мы в доме давно не держали, но ведь список тех, кого больше нельзя слушать, пополнялся каждый день. Они даже устали вот так по одной записи вылавливать и стали придумывать всякие новые, технические способы.