Александра Шалашова – Камни поют (страница 25)
БЛЯ
Периферическим зрением вижу, как чей-то отец поднимается с подоконника, раздраженно косится в нашу сторону, расправляет на груди белую льняную рубашку. Потом берет сидящего ребенка, девочку в светлом сарафанчике, несет в сторону, к дороге. Наверное, хотели посидеть после моря, переждать полуденный зной, но тут, как оказалось, пьяные сидят, совершенно, совершенно не умеют себя вести, никого не стесняются, ругаются на всю закусочную.
СКАЖИ, А ОБ ЭТОЙ ДЕВОЧКЕ ТЫ ТОЖЕ ПОДУМАЛ?
Лис разворачивается – резко, всем телом – и, опрокидывая стаканчик с кофе и заливая все на свете сладко пахнущей, липкой жижей, бьет меня по лицу, несильно, но ослепляюще.
Пахнет кофе.
Жжет скулу.
Отпечаток остается – и, если посмотреть в зеркала, заметна печать, яркая, розовая, как больное мешающее лишайное пятно: наблюдал и такие, в интернате и в Отряде изредка, только в Отряде Лис, конечно, очень быстро брал это все под контроль, лечил пятнышки разноцветного лишая тоннами мази, что ему знакомая из больницы порекомендовала.
А вот в интернате пацаны часто забивали на мазь, и вот –
Кофе растекается по столу, капает вниз, на пол, забрызгивая мои светлые плетеные сандалии и шлепанцы Лиса. И почему-то неприятно удивляет: раньше он следил за собой, носил льняные костюмы и летние ботинки – и меня научил, – а теперь что-то сделалось, что –
Но только ведь ему жарко, плюс тридцать четыре, тридцать пять –
Кофе капает, и уже летит Елена с вонючей тряпкой, ругается на нас, велит встать, наскоро протирает: вначале столик, потом под ним, бросает тряпку на ведро.
– Надеюсь, ты этой тряпочкой потом не будешь больше никакие поверхности тереть, – говорит Лис.
– Тебя забыла спросить, – громко, но не зло, – ты своего пацана давай где-нибудь не прилюдно воспитывай. Взял моду.
– Ну прости, – улыбается, улыбается,
– Мне двадцать четыре года, – так, чтобы и она услышала, но, больше не замечая нас, уходит за стойку.
Мне двадцать четыре года.
– Ну и что? Вот что ты этим хочешь сказать?
– Я хочу сказать, что не должен был так расстраиваться после твоего ухода.
– Иди в зеркало посмотрись, – вдруг говорит он, – а я еще у Леночки бурды попрошу. Вот все изменилось, пока меня не было, а кофе прежний. Мерзость. Но делать нечего.
И я иду – не в туалет даже, тут нет нормального, – а в закуток с капающим краном и кусочком зеркала. Ага, вон он почему это: выступило немного крови под носом, намочил руку, стряхнул капельки. Выступают снова, опять убрал. Так стоял долго, пока не прекратилось.
Возвращаюсь, а Лис с новым стаканом сидит. И только сейчас заметил, что он достает из-под стола маленькую бутылочку коньяка и подливает тихонечко в стакан, а тот мерзкий запах не был только запахом кофе.
К переносице притронуться больно.
М-да, на кого и похож только.
– А ты алкаш, – кидаю в лицо, как старый лист, как смятую газету.
Раньше бы не решился, не подумал даже.
– Давай-давай, отведи душу, – не смотрит, – ты говори, не стесняйся, все равно мы уже всех распугали. Ну? Алкаш, кто еще?
Мне вдруг хочется остаться одному, вернуться в квартиру, лечь на балконе, куда еще в начале лета вынес матрас, маленький столик, купленный по случаю в комиссионке.
– Ну ладно, я пойду, – скучно говорю. Вдруг сделалось скучно.
– Куда?
– А что, мне обязательно нужно на это смотреть? Ты и сам с собой неплохо справляешься, тебе с собой интереснее.
– Если ты перестанешь орать матом и вести себя как черт знает кто, я могу попробовать объяснить.
Вот сейчас.
Сейчас он скажет.
Хочу, чтобы сказал.
Не хочу, чтобы говорил.
Все началось с Ванечки Бялого. Пожалуй, нужно о нем. Только не знаю…
– Может быть, мы просто пойдем в более тихое место? Ты ведь все еще в штабе живешь?
– Да. – Отворачиваюсь.
– Так пойдем, что же мы?
Он уже и забыл, что это штаб в моей квартире, не наоборот. Впрочем, я никогда ее и не считал по-настоящему своей.
И, когда мы уже заходим, стоим на пороге, я оборачиваюсь и говорю, в первый раз глядя ему в глаза, а не куда-то в пол, – вот, Алексей Георгиевич, познакомьтесь, пожалуйста, это Маша.
И ты поднимаешь глаза от книги.
– Не думаю, что на самом деле читала.
– Да и что могла бы читать в той квартире?
– Был Стивенсон, но никогда не любила приключения. Наверное, я жарила гренки с сахаром и молоком, и чад стоял над плитой, поднимался на кухне к потолку, уплывал в коридор.
– С чего бы тебе жарить гренки, ведь мы же не утром пришли, а в разгар дня? Пока посидели в «Елене», пока дошли – тоже не ближний свет. А гренки утренняя еда.
– Так особо ничего не было в холодильнике, а я увидела с балкона, что ты не один возвращаешься, с гостем. Нашла половинку батона, развела сухое молоко, ты помнишь вкус сухого молока? Когда попадается комочек, хочется разгрызть – и такое приятное, странное ощущение, когда получается. И невкусно, и своего добился. Удивительно.
Но я все-таки не уверен, но ладно, пусть.
Как ты смогла развести водой сухое молоко, нарезать хлеб, окунуть в молоко, зажечь газовую плиту, на которую вечно одной спички не хватало, разогреть масло, пока мы шли через двор? И ведь нас недолго было видно, несколько секунд, а потом в подъезд сразу зашли, не стояли, не курили, ничего такого. От горячего воздуха хотелось уже спрятаться, в квартире всегда чуть прохладнее, да я хотел оказаться на своем, привычном месте, которое, правда, и на самом деле не может быть полностью моим, когда приходит Лис.
Но хорошо, пусть. Пусть так.
Ты жарила белые гренки на чугунной сковородке.
1988
Ты вытираешь руки полотенцем, оборачиваешься к нам – вкусно и горячо пахнет маслом, темнеющей корочкой.
Познакомьтесь, пожалуйста, повторяю, Алексей Георгиевич, это Маша, моя жена.
– Здравствуйте. – Лис мгновенно склоняется к твоей руке, обаятельно улыбается, помнишь, как он умел?.. – Очень рад.
– И я. – Ты растеряна, но быстро собираешься, успокаиваешься, потом спохватываешься: – Ой, да что же это такое, подгорает, отвлеклась.
– Мы пока в комнату пойдем, – говорю; и это напоминает день, когда мы впервые заявились к тете Наде.
Я, к слову, вначале с ней не разговаривал, несколько месяцев, наверное, хотя она звонила, а однажды даже пришла сюда, встала под крышу от дождя. Стала говорить в таком роде: надо в милицию заявление писать, украли, убили, даже могилки не останется, чтобы погоревать вволю. Хотел припомнить, как в первый день звонил каждые полчаса, просил, чуть ли не плакал – говорил, ну ладно, поиграли и хватит, скажите, куда он ушел, возвращался ли, ведь не мог же не предупредить; в конце концов, вы его квартирная хозяйка, ручаюсь, что миссис Хадсон все бы знала на вашем месте, – и что вы мне сказали? Но ни тогда, ни через полгода я не смог узнать, продолжал ли он, например, платить за квартиру.
А ведь там и некоторые мои вещи оставались, не стал забирать.
Они и сейчас там.
Даже сейчас.
1988
Потом, когда понял, что Лис может и не вернуться никогда, пришел, извинился. Пусть, сказал, не будет могилки, но мы будем его там помнить, у моря.