Александра Шалашова – Камни поют (страница 24)

Инструкцию?

Не хочу никаких инструкций, хочу, чтобы он вернулся, сегодня, сейчас –

– Тише, я же говорил про детей. – Он так спокойно говорит, чтобы меня отрезвить, одернуть. Дети, здесь дети. Вот мы ради чего.

– Каких детей? Разве вы среди детей стояли, у вас не было, ну, домика вожатых?

– Мы не называли себя вожатыми, какие мы… Он считал, что мы вообще никого не ведем, а просто вместе, наравне.

– Так и заблудиться можно. Ты нашел его?

– Нашел, да. Через полгода.

1988

И я бы продолжал любить его – и удивляюсь, что не сошел с ума тогда, январским промозглым днем, было, наверное, плюс шесть градусов, по ощущениям, – бил ветер сквозь кожу, доставал до сердца. Сейчас я в тоненькой ветровке могу пойти, и это будет весна. И свихнуться должен был тогда – когда обежал всю улицу Фрунзе, всю улицу Горького, потом спустился к причалам, засмотрелся на корабли, замерз еще сильнее, поднялся в город, где долго-долго ходил по улицам, заглядывая во дворы, проверяя магазины и парикмахерские, где взрослые незнакомые мужчины сидели в черных замусоленных накидках, оставляющих голыми только черно-седые головы и странно узкие кисти рук, как будто они не на стройках работают, не на маяках, а где-то в хорошем, легком и непривычном месте.

Его нигде не было, и нигде не было меня.

Вскоре пошел мелкий острый снег – кажется, впервые за много-много лет метеонаблюдений.

Он не растаял к вечеру, никогда больше не таял.

1988

Загорается надпись Елена, она меньше стала, неотчетливее.

С начала июня тридцать четыре градуса, тридцать пять, а в воздухе влажность, дышать тяжело. Сплю на полу, на тоненьком тюфяке, а вообще стараюсь в палатке – она шикарная, двухместная, мне там свободно, хорошо. Не закрываю полог, не трогаю молнию, не ходят чужие, раз одного парня поймали на воровстве – что-то свои сделали, даже и не знаю. Но это еще при Лисе, а теперь не смотрел, забот хватало.

Айтуган остался, спасибо, взял на себя всю хозяйственную часть, общался с Домом пионеров, с родителями – все-таки мы не перешли на полное самообеспечение, детям в чай сахар нужно добавлять всегда.

А я – ну, не знаю, тогда собрал всех на Большой поляне и сказал как есть: что не знаю, когда вернется Алексей Георгиевич, но мы будем ждать и готовиться к его возвращению. Предупредил, что это может произойти нескоро – через несколько месяцев, год, через несколько лет, много лет, за это время многие успеют вырасти и уйти из Отряда. Так вот, сказал я, нужно сделать так, чтобы Алексей Георгиевич, вернувшись, не нашел нас в том же состоянии. Мы должны измениться, сделаться лучше. И мы, взрослые, тоже, нас тоже касается. Потому что он ведь изначально все придумал так, чтобы это касалось всех, чтобы мы никогда не останавливались.

Я так им объяснил – для этого.

И Айтугану объяснил, когда пришел в себя. Сказал, мол, прости за первую странную реакцию – просто не сразу догадался, а все ведь очевидно было. Что очевидно?

Что я должен уметь справляться один.

Но ты же не один.

Да, Айтуган, да, я не хотел тебя обидеть. Конечно, твою роль здесь сложно переоценить.

Да, я все понимаю. Ты наконец-то стал по-настоящему первым, этого и хотел?

Нет, вообще не этого. Но пришлось сделать вид.

Говорил, а сам еще не придумал – что делать-то?

Но они поверили, покивали. И стали ждать Лиса.

Тридцать четыре градуса, тридцать пять.

Что будет, если доползет до тридцати семи? Тогда кожа навсегда забудет тот январский пронизывающий ветер.

Тоже выдыхаю горячий воздух.

Мне квас, пожалуйста.

Та, что за стойкой, кивает. За спиной должен быть наш столик, пустой – слишком близко к тумбочке с грязными подносами, неприятно. Даже туристы больше сидят на крыльце, на детской площадке рядом, никто не хочет оставаться летом во влажном помещении с двумя окнами, где пахнет капустой и холодной заваркой. И вентилятора, конечно, нет.

Он сидит в углу, на скамейке, за новым низким столиком.

Поставили давно, а я не заметил, хотя захожу часто, приезжая из города в лагерь, – остаток зимы проездил, весну, лето и еще, кажется, зиму, не совсем четко помню. И уже нужно готовиться к новой зиме, а он здесь.

Изменился, но сразу узнал.

Бороду сбрил, сделался моложе, легче. Кажется, похудел, только черное появилось под глазами, точно не спал неделю, а ведь должен был отдохнуть от нас.

Он пьет тот же кофейный напиток, что мы пили тогда. Еще на блюдце половинка глазированного коржика, шоколадная конфета без фантика, крошки, много крошек, горка сахара. Все рассмотрел, когда подходил на ватных ногах.

– Привет, Лешк. Не стой.

Он кивает на стул, задвинутый под столик; я, рук не ощущая, вытаскиваю, сажусь, начинаю теребить волосы – этот жест появился тогда, зимой, поэтому Лис удивленно смотрит, качает головой:

– Ну вот это еще что такое? Прекращай. Выглядит так, точно у тебя педикулез. Ребяток-то осматриваете, в баню ходите? Не должно быть ничего такого. Давай. Возьми себя в руки.

Осматриваем. Ходим.

Автоматически отвечаю.

Беру в руки.

Мы и на самом деле соблюдаем «санитарные дни», но только не ездим, мы свою баню построили, так гордились. Еще думал: первое, о чем Лису расскажу, если – когда? – встретимся: знаешь, а мы ведь баню построили, родители ребяток помогли. И знаешь, чьи родители были первыми? Бялые, те самые. Олег Евгеньевич и Анжелика, то есть Жанна.

Если помнишь, конечно.

И он скажет – да, помню. Ты знаешь, а ведь они мне угрожали. Потом, после вашего разговора. Я не хотел говорить. Они прислали людей, каких-то мордоворотов, и я подумал, что они могут явиться в лагерь, к детям, потому что при детях не буду сопротивляться, сразу дам себя увезти – куда угодно, на что угодно, на муки, на растерзание. Поэтому намекнул им, Бялым, что собираюсь ехать в Москву. Кажется, не поверили, поэтому пришлось на самом деле уехать. И в Москве искали, под наблюдением были почта и телеграф, поэтому даже не рискнул сунуться, чтобы оповестить вас. Слишком опасно. Пять раз писал письма и рвал, затем сжигал на газовой конфорке клочки, пепел кидал в раковину.

В тех письмах говорил, что ужасно соскучился по вам, по Отряду и детям, по Дане и Айтугану, по Кадошскому маяку и смотрителю маяка, но больше всего – по тебе, Лешк, но знаю, что ты самый сильный, ты не испугался и не сломался, продолжил наше дело, а я и не ждал другого.

Ты извини только.

И в письмах говорил, и теперь.

То есть это как будто Шерлок Холмс Ватсону – простите, мой друг, но я не погиб в Рейхенбахском ущелье. Не помню, извинился ли он на самом деле: всегда во время чтения пропускал такие детали, несущественные и неважные, следил за сюжетом, но только оказалось –

Думал, что так скажет.

Должен был сказать.

– А если осматриваете, тогда что чешешься?

– Не знаю. Тогда началось. С января.

– А что было в январе?

– А ты, бля, не помнишь?

Оборачиваются туристы, оборачивается Елена с синими веками, подрагивает рука Лиса поверх стакана с остывающей кофейной бурдой.

– Не ори.

Я не ору. Бля, я нисколечко не ору.

Бля.

– Прекрати, тебя сейчас Елена отсюда вышвырнет и будет права. Вон туристы на подоконниках сидят, у них дети маленькие, нечего им такое слушать.

Дети, говоришь? Маленькие, да?

АХ, МАЛЕНЬКИЕ

ДЕТИ, КОНЕЧНО

МЫ ЖЕ ВСЕГДА ДУМАЕМ О ДЕТЯХ

В ЭТОМ ВСЯ ЖИЗНЬ