Александра Шалашова – Камни поют (страница 26)
Лис садится на кровать.
Скромно, настороженно.
– Да, – спохватываюсь, помня о больных ногах, – усаживайся, как будет удобно, хочешь, кресло пододвину? Тут, наверное, не очень без опоры для спины?
– Ничего, терплю.
– Слушай, а где твоя палочка? Ты же без нее пришел.
– Я лучше себя чувствую. Хожу к одному остеопату – он клятвенно обещал, что без палочки смогу, вначале просто больно было. Теперь ничего, хожу. Дай бог, чтобы всегда так было.
– Да. Ну и хорошо. Так о чем ты хотел рассказать?
– Думал, что ты вначале сам.
– Сам. Все сам, да.
– Перестань. Самому же перед
– Не будет, Машенька – замечательная, она меня спасла, вытащила из всей этой гадости, мути…
– Ладно, прекрати.
– Я вот думаю, может, нам рыбу на ужин приготовить? В морозилке минтай лежит, если его разморозиться в воду положить, то как раз успеем. Ты к восьми ведь проголодаешься уже?
– Не очень праздничное блюдо, как мне кажется.
– Ну и что. И красная рыба есть, копченая, к приходу Женьки достанем.
1988
– Красивая девушка.
– Хватит.
– Нет, серьезно.
– Но я не это хочу услышать. Давай быстрее, а то она сейчас чай принесет, все остальное, гренки, яйца.
Он молчит, гладит клетчатый мягкий плед: Маша постелила, преобразила все, выкрасила полы не коричневой надоевшей краской, а откуда-то достала немного бледно-голубой. Правда, как мне кажется, не очень подходящей, зато редкой. Сразу сказал – это берлога, настоящая берлога, люди испугаются. Какие
И слово
– Я вернулся, Лешк, разве ты не рад?
– Я даже не понимаю, насовсем ли. И что хочешь делать дальше? Просто прийти в Отряд?
– А что, хочешь сказать, что ребята меня забыли?
– Нет. Не хочу.
– Ну вот. Я как раз давно и мечтал, чтобы они все время к нам возвращались, а некоторые даже постоянно жили.
– Не в том дело.
– А в чем?
– Ну, они рассказывают друг другу. Своего рода легенду, да.
– Какую легенду?
– Ну, что когда-то у нас был Вождь, он был отважен и прекрасен, но случилось так, что враги его заставили уехать из Отряда. Они выследили и напали – и он, не желая подвергать лагерь опасности, отправился странствовать. И сейчас его можно встретить в любом облике – нищего, бродяги, потому что изменил облик, расстался со своим прекрасным и благородным. Он обязательно вернется, только мы его не узнаем. Но только…
Он делает резкое движение, словно бы хочет подняться с кровати, даже чуть-чуть страшно – отвык от него, отвык от реакций, да и они, кажется, изменились сами по себе:
– Но только ты не все рассказываешь, правда ведь? Есть еще легенда о человеке, что узнает Вождя в любом облике. Ему было даровано особое зрение, потому что он Избранник. И тогда они вместе с Вождем вернутся к своему народу и будут мудро и справедливо править сто двадцать лет.
Ну что, как тебе история?
Чувствую, как слезы подступают, – зачем ты так со мной?
Только не сейчас, пожалуйста. Кровь выступит, а я решу, что слезы, – он будет смотреть, будет презирать. А так давно кровь выступает, просто не говорил никому. А однажды Женька заметила случайно, когда я из ванной выходил и не успел вытереть, и спросила: папочка, у тебя вишенки в глазах?
Да, милая, вишенки; да.
Но справляюсь теперь, кажется, ничего.
– Отличная история. Только что я тебе сделал?
– А разве я сказал плохое? Может быть, ты действительно Избранник.
Хватит.
Хватитхватитхватит
Лучше бы ты не возвращался.
Лучше бы –
– А эту твою историю на самом деле в Отряде полгода рассказывали?
– А почему ты думаешь, что прошло полгода?
– Ну, сказал же – я встретил его через полгода, что еще думать?
– Можно подумать, что с восемьдесят восьмого по девяносто третий что-то так уж глобально изменилось. Ну да, вроде как стали запрещать песни этих музыкантов, ну, из Ленинградского рок-клуба. Помнишь, я тебе о смерти Башлачева рассказывал?
Маша оглядывается, прикладывает палец к губам.
– Ладно, прекрати, мы же дома, тут некому подслушивать.
– Ты знаешь, а говорят…
– Говорят, да. Но мы же не петь его собираемся, а просто имя упомянули – имя-то никто у человека не отнимет, правильно? Так вот, после его смерти ведь цензоры знатно в его бумагах покопались, нашли там все на свете, крамолу, короче. Как ветра осенние подметали плаху… Они подумали, что это про нас, и это на самом деле было про нас.
– Леша, прекрати!
Она почти кричит.
Ладно, все, я перестану. Уже перестал.
Я просто хотел сказать, что в целом нет никакой разницы – полгода он отсутствовал или пять лет. Ну да, Женька подросла. Ну да, наши войска вывели из Афганистана. Но на этом все.
Но он, Лис, хотя никогда особо и не любил эти песни, все равно как-то сник и расстроился. Не понимаю. Вот ты не любишь, не играешь, не поешь, считаешь его, ну, поверхностным, что ли, а потом, когда больше и нельзя петь, – ты странно тоскуешь, становишься мрачным, не ешь и не пьешь целыми днями. Что-то думаешь себе, подходишь к пианино.
Замечаю, что Маша все еще объяснения ждет.
– Да, я сказал, что встретил его через полгода. Но мне это показалось. Знаешь, раз, в метро, когда снова в Москву приезжал… Но та наша встреча в закусочной «Елена», которую я описывал, произошла спустя пять лет. Мы успели познакомиться и пожениться, родилась Женька… А он все не приходил. Поэтому мне так хотелось, чтобы прошло всего полгода. Запутал тебя? Знаешь, как было спустя полгода? На «Киевской», он просто шел по переходу мне навстречу. Но пока я гадал, он это или нет, он прошел мимо, не обернулся. И я не окликнул. До сих пор думаю – а что, если на самом деле был он?
– Странно, что не спросил, когда все-таки встретились.
– Ага, спросил бы –
Но знаешь, он с палочкой был, тот человек, с бородкой, а лица толком не разглядел. Может, и на самом деле обознался, потому-то к нам он вернулся уже совсем новым. Может, он сразу ее сбрил, когда ушел, и к этому остеопату записался. Что он вообще делает, остеопат?
1993
Но я успокаиваю дыхание, быстро трогаю кончиками пальцев щеки – нет, никакой крови, значит, можно говорить. И Лис не останавливается,