Александра Сарапанюк – Природа сценического действия. Случайное открытие (страница 2)

Почему сейчас возникло много «почему»? А тогда, 40 лет назад? Тогда вообще я не задавала себе таких вопросов. Это сейчас я, вспоминая об этом, задаю их. Зачем? Могу ответить – наверное, чтобы ещё и ещё раз убедить себя, что не зря решилась поделиться своим «случайным открытием» и подтвердить цитату Г. Паскаля к этой главе. Оказывается, вся актёрская судьба была подготовкой к тому, что случилось дальше.

А далее необходимо вернуться к творческой биографии, начиная с географии…

1.2. ЧТО, ГДЕ, КОГДА?

Пока мы с мужем, замечательным артистом Владимиром Танковым служили в ГСВГ, так развивались события в родном театре г. Душанбе, что после возвращения из Германии мы переехали в театр города Белгорода вместе с главным режиссёром театра – заслуженным деятелем искусств Таджикской ССР Ф. Ташмухамедовым.

Муж играл Володю Ульянова в спектакле «Мой сын Володя» в Душанбе. На него были планы – занять в роли В. И. Ленина. Я ему нужна была в театре как балетмейстер, но прежде всего, как актриса, которая с одной-двух репетиций могла ввестись в любой спектакль на любую роль. Итак, город Белгород, где вместе с режиссёром переживаем трудности и радости, и делим всё пополам. Недалеко от Белгорода – город Харьков, где в родном институте объявляют набор на заочное отделение режиссёрского факультета. Имея за плечами двенадцать лет работы в театре, я сдаю экзамены. На вступительных экзаменах, продержав меня на коллоквиуме полтора часа, комиссия предложила поступить на дневное отделение, с правом выбора: второй или третий курс. Выбрала третий курс. Материально я могла себе это позволить. Служба в Германии не прошла даром. Это был последний год (мне было 35), когда я законно могла стать студенткой дневного отделения. Заочное отделение не было открыто. Сдана первая зимняя сессия плюс 22 «хвоста» за 1-ый и 2-ой курсы. Преддипломная практика в Москве, в театре Сатиры у В. Плучека. Вот когда мне помогла Эльзевира Ренессанс и моё партнёрство с Г. Менглетом. Он представил меня как «замечательную актрису, и уверен, что режиссёром буду таким же». Тогда в театре ставился спектакль «Горе от ума». В. Плучек доверил мне работу над жестом с молодой актрисой Т. Васильевой, которая играла Софью. В это же время я имела возможность посещать в качестве вольнослушателя Высшие режиссёрские курсы, присутствовала на репетициях Гончарова, Эфроса, Завадского и Равенских. Это был замечательный период. Я увидела мастеров сцены в процессе работы, а иногда и участвовала в репетициях как режиссёр.

1.3. ЭВРИКА

Четвёртый курс. Курсовая работа – «Мать» К. Чапека. Именно в этой работе, на одной из репетиций случайно, передразнив актрису – студентку, я воскликнула: «Эврика»! Меня поразило то, что я неожиданно поняла – я поняла «природу действия».

Постараюсь коротко объяснить появление восклицания «Эврика», для этого обратимся к предлагаемым обстоятельствам. Задача курсовой работы – написать экспликацию к спектаклю, названному выше, и показать любую небольшую сцену. Выбрала сцену матери и младшего сына, которому Мать вручает ружье и отпускает на фронт, хотя вначале яростно сопротивляется. Исполнители – студенты выпускного актёрского факультета.

Сцена перегорожена белым тюлем – экраном. На него проецируются слайды и отражаются на белом заднике – принцип голографии, объёмного изображения. Перед экраном пять стульев, каждый из которых олицетворяет мужа и четверых сыновей. У правого портала кресло, в котором сидит Мать, а на левом портале висит ружьё, которое по Чехову «должно выстрелить».

Задача Матери – удержать сына. Мужа и троих сыновей она уже потеряла, остался самый дорогой младшенький. В пьесе К. Чапека все погибшие появляются, и Мать с ними разговаривает. Надо было как-то подойти к этой сцене, не используя других действующих лиц. Именно поэтому я придумала экран и пять стульев.

Начало, в пистолетах по правому порталу – Мать в кресле, по левому порталу – ружьё. Под музыку Мать «вспоминает» свою жизнь – переоценка ценностей.

На экране из расплывчатого изображения возникает портрет мужа в солдатском нижнем белье, пистолетом высвечивается стул, и звучит текст: «Милая, не тревожься обо мне. Так получилось, но я погиб». Затем первый сын: «Мама, я привил себе вакцину от лихорадки. Я умер, но другие живут – ты можешь мной гордиться». Сын доктор.

Ещё один сын: «Не беспокойся, мама, но я разбился». Он в лётной форме.

С появлением каждого портрета высвечивается пистолетом пустой стул. Пятый стул в свете пистолета – нет портрета. Этот сын ещё жив.

По мизансцене Мать встает с кресла, берёт стул и выносит на авансцену, где дальше будет идти сцена Матери и сына. Задача – убрать стул, т. е. сына из компании мёртвых.

Далее звучит голос Матери-Родины, которая на языках Мира взывает к своим Сыновьям защитить её. На экране появляются слайды ужасов войны – дети за колючей проволокой, повешенные, убитые, ужасы Хиросимы и Нагасаки и т. д. Мать доказывает Матери-Родине, что она уже четверых отдала. Приводит веские доказательства. Она защищает своё материнское право, она пытается оставить для себя последнего младшего сына.

Ничего у артистки не получается – ставятся действенные задачи, определяется второй план каждой реплики – всё неправда.

У меня получается, у меня опыт – подключается интуиция, подсознание, когда выполняю ту или другую действенную задачу. Я всё слышу и вижу. У меня подкашиваются коленки, текут слёзы – я живу.

Артистка – кричит, злится, нервничает, ломая пальцы и заламывая руки – сплошные штампы. Иногда попадает, копируя меня. На следующей репетиции, стараясь вспомнить своё состояние на прошедшей репетиции, играет чувства: жалость, ненависть, любовь, и т. д. По Станиславскому – «вспомните состояние, которое у вас было в похожих предлагаемых обстоятельствах». Вот состояние она и играла.

Работаем полгода. Актриса трижды рвёт роль. Трижды я от руки переписываю ее, ксероксов не было, и мы начинаем снова и снова. Наконец наступила та Репетиция.

До зимней сессии времени мало – недели две. Звучит музыка, стоит Зина, сжимая двумя руками платок на груди, слушает голос Матери-Родины. Её реплика – Зина начинает говорить… Не выдерживаю. Становлюсь в позу артистки, сжимаю руки, поднимаю глаза кверху, как будто слушаю, жду реплику – передразнила её.

«Скажи, можно вот так … Вдруг я застыла, я ничего не могла сказать – в голове пусто… Через две-три секунды я пришла в себя и воскликнула: «Эврика!».

«Что?», – удивлённо переспросила актриса.

«Садись напротив меня, смори на мой лоб и ни о чём не думай – как будто ждёшь последнее слово реплики, после которой идёт твой текст. Отвечай на мой вопрос – что ты утром пила? Чай или кофе?».

Актриса повела глазами.

«Стоп! Глазами ничего не делай, смотри, как баран на новые ворота. Слушай меня. Когда у тебя зачёт по мастерству?»

Актриса добросовестно пыталась выполнить задание, но подняла брови, наморщила лоб, повела глазами… Снова остановка и требование ничего не изображать лицом. В течение минуты, а может и двух, ничего не получалось.

Наконец артистка не выдержала: «Подожди! Я ничего не делаю, так получается. Я же должна подумать, чтобы ответить на твой вопрос!», – возмутилась она на моё последующее «Стоп».

«Вот! Ты должна подумать! Значит, ты должна слышать, о чём тебе говорит Мать-Родина, а не ждать последнее слово реплики. Ты должна заставить себя «думать по существу», выполняя поставленные задачи – «перебить её речь, возразить, заставить понять», что она имеет право сохранить жизнь своего сына, что она отдала Родине уже всех родных людей… – нами определены подтексты каждой фразы. «Вот этими «подтекстами» и думай. Не надо думать, как сказать – скажется так, как подумаешь. Поняла? Давай попробуем».

Стали пробовать. Она ходит по мизансценам, я говорю, о чем надо думать. Не получается – она слушает меня, сама не думает, значит не действует. Я разозлилась, выключила фонограмму и сказала: «Все, я молчу, действуй сама. Включай свои мозги».

Включила музыку. Пошла фонограмма, голоса погибших мужа и сыновей, и вдруг, произошло нечто, от чего у меня мурашки побежали по телу, и на глаза навернулись слёзы: высветился стул последнего, ещё живого, сына. Моя Зина встала с кресла, подошла к стулу, взяла его так, как будто прикрыла от стульев погибших и понесла. Нет, она не просто несла, а будто коляску катила перед собой. Поставив стул на авансцену, у неё подкосились ноги, и Зина сползла по спинке стула на коленки, уронив голову на сидение.

Я сидела и боялась шевельнуться, проронить хоть слово. Я ждала, что будет происходить дальше. А дальше… зазвучала фонограмма Матери-Родины, призывавшая своих сыновей на её защиту. С первыми словами Матери-Родины Зина подняла голову с глазами, полными слёз, посмотрела в зал: в них был немой вопрос: «А что же ждёт Родину, если её не защитить от врагов?» На экране пошли изображения военных зверств и преступлений во время второй мировой войны, кадры жертв городов Хиросимы и Нагасаки после сброса на них американской атомной бомбы.

Поднявшись с колен, тяжело поднявшись, она очень неуверенно пошла по авансцене в сторону ружья, висевшего на стене.

Мать-Родина говорила на четырёх языках: итальянском, немецком, украинском и русском с одним и тем же текстом. Любовь матери настолько велика, что, уже сомневаясь, представляя все ужасы войны, которые сопровождали её на экране задника, продолжала отстаивать своё право оставить младшенького сына для себя. Это был поистине страстный «диалог» двух матерей: Матери-Родины и просто матери, которая уже потеряла четверых. И кто победит?