Александра Сарапанюк – Природа сценического действия. Случайное открытие (страница 1)
Александра Сарапанюк
Природа сценического действия. Случайное открытие
ОТ АВТОРА
1.1. О СЕБЕ, О СВОЕЙ ПРАКТИКЕ
Я режиссер, актриса, педагог. Окончила Харьковский театральный институт, актерский факультет. Руководитель – профессор Д. Антонович, ученик Л. Курбаса, которого называют украинским Мейерхольдом. После окончания учебы по распределению – Таджикистан, гор. Душанбе, русский драматический театр им. В Маяковского. Первый мой театр.
Здесь мне, молодой актрисе, посчастливилось играть с замечательным народным артистом СССР Георгием Павловичем Менглетом – он приезжал на пять спектаклей в свой родной город, где стал Заслуженным артистом Таджикской ССР.
Встреча в спектакле В. Маяковского «Клоп» в роли Эльзевиры Ренессанс с Г. Менглетом (в роли Баяна) стала знаменательной. Сцена – свадьба Присыпкина – получилась блестяще, хотя этот спектакль был для меня настоящим испытанием. Репетиции с Г. Менглетом не было. Он просто посмотрел наш спектакль и вечером вышел на сцену. Я играла спектакль с другим замечательным актёром. С ним все было известно, все выверено, я просто получала удовольствие от этой роли и ответной реакции зрителя.
В спектакле с Менглетом каждую минуту меня ожидали сюрпризы – неожиданные поступки, на которые мгновенно следует как-то реагировать. В прессе писали: «Достойнейшей партнёршей Народного артиста стала совсем юная актриса, только что закончившая институт». Тогда для меня это был просто неожиданный успех, и только потом я поняла, почему это произошло.
Итак, началась служба в театре им. В. Маяковского города Душанбе сразу с самолёта и сразу с ввода в спектакль. Днем раньше прилетел мой однокурсник – высокий, красивый, герой-любовник Анатолий Песков. Я очень долго уговаривала его подписать распределение – никто не хотел ехать в такую даль.
Толик вместе с администратором встретили меня, привезли в театр, накормили, напоили, дали в руки роль, посадили в автобус и повезли на выездной спектакль. Пять часов в пути учила текст, вместе с партнёрами – соседями по автобусу. На тесной площадке в каком-то клубе показали мизансцены, вернее рассказали, как и куда ходить, чтобы не споткнуться. Ни о какой репетиции не могло быть и речи – после такого переезда, в жару (45 градусов в тени) всем надо было отдохнуть. И это была не сказка, а серьёзный патриотический спектакль «Барабанщица». И моя роль по всему спектаклю – героиня второго плана (роль Анатолия – эпизодическая). На следующий спектакль я вышла на большую сцену в этой же роли, не репетируя. Меня утвердили после выездного спектакля. Мой однокурсник больше не вышел ни в этой эпизодической роли, ни в какой другой, хотя получил и репетировал большую роль в новом спектакле. Через два месяца он уехал из Душанбе.
Почему у меня получилось? Почему не получилось у моего однокурсника? Учились у одного педагога, по одной и той же системе. По мастерству у него – отлично. Почему? Тогда я даже не задумывалась и не задавала себе таких вопросов. Это тоже я только потом поняла. В дальнейшем я постараюсь объяснить все мои «почему», которые служили шагами к «случайному открытию».
И служба в театре сложилась как-то по-особому. Я стала актрисой срочных вводов. Получала роли и в новых спектаклях, большие и маленькие, но, если быть честной, не любила ходить на репетиции, особенно на застольный период, когда много говорили, искали «зерно» образа, второй план и т. д. Находила любой предлог, любую работу, чтобы не заниматься этим. Появлялась на генеральных репетициях за три-четыре дня перед премьерой. Это было легко, так как всегда была замена – назначались, как правило, два актёрских состава. Пока «зерно искали» со второй актрисой, я в это время либо ставила танцы в другом спектакле, либо помогала работникам других цехов.
В театр приглашали балетмейстеров со стороны. Они за неделю набрасывали рисунок танцев, им платили, они уезжали, а потом меня просили доделать, или переделать танцы бесплатно, но за мою фамилию как второго балетмейстера в программке на спектакль. Кроме этого, я помогала бутафорам или пошивочному цеху. До сих пор сцену украшает огромный вишнёвый с золотом основной занавес, который я шила ночами недели две, а днём меня отпускали с репетиций домой – выспаться.
Так сложилась судьба, что в Харькове во время учебы меня устроили в бутафорский цех Академического театра им. Т. Г. Шевченко в качестве подсобной работницы. Я сдавала экзамены на дневной, но была зачислена на актёрский вечерний факультет. На второй курс меня перевели на дневное отделение. Таким образом, за год я освоила профессию бутафора.
Тогда в театре эта профессия стала для меня палочкой-выручалочкой, спасительницей от репетиций. Снова возникает «почему?». Почему я не любила долго репетировать? Актрисы, с которыми я работала в паре, боролись за количество репетиций. Они радовались, когда меня нет, любили, когда я уступала им время на сцене и злились, если я выходила в первый состав после нескольких репетиций. Иногда мне приходилось просто отказываться играть премьеры, чтобы избежать скандалов и сплетен. В связи с этим не могу не вспомнить один из фактов, который поможет ответить на вопрос «почему?».
Одной из двух пар ведущих актёров, которые играли «Варшавскую мелодию», предстояло ехать на гастроли в Кушку, где 55–60 градусов в тени. И надо же – у одной актрисы заболел маленький ребёнок, у другой – муж-актер потерял паспорт. Кушка – пограничный город и туда без паспорта никак. За две репетиции я ввожусь в спектакль с актёром, у которого есть паспорт. На первой репетиции сидит одна из актрис, на второй – другая, на третьей, когда у меня была генеральная репетиция в костюмах – пришли обе. После успешной репетиции вдруг оказалось, что у обеих пар всё в порядке: паспорт нашёлся, ребёнок выздоровел, и няня нашлась. Был простой выход: могли поехать актёр с паспортом и актриса без ребёнка – не надо было бы вводить меня. Режиссёр предложил – обе пары отказались. Когда увидели меня – испугались конкурентки. Понятно, что это обычная театральная интрижка. Мне была объявлена благодарность за ввод в спектакль на высоком, творческом уровне, выплачена премия в размере зарплаты, но больше капризов со стороны этих пар не было. Играть я отказалась.
Случай помог, и из театра в Душанбе мы были приглашены в театр Группы Советских Войск Германии. Вот где была подготовка к моему «случайному открытию». Один и тот же спектакль приходилось играть каждый день два, а то и три месяца. Для многих актеров это было сложно, начинали халтурить, смешить друг друга, не давать вовремя реплик, чтобы посмотреть, как партнер будет себя вести.
Однажды в одном из спектаклей попробовали со мной: сидят спиной к зрителю две партнёрши, я лицом. Окончила говорить, смотрю на них, а они молчат и улыбаются. Зритель видит меня, а их – нет. Сцена была моя. Я о чем-то спорила с ними. Я говорила, они перебивали меня короткими репликами.
На долю секунды, я растерялась, а потом, вдруг, собралась и всю сцену превратила в свой монолог:
«Я знаю, ты хотела сказать, что …, так на это я тебе отвечу, …А ты вообще молчи, я знаю, что ты скажешь о …, и на эту глупость скажу… А тебе слова не давала, сама знаю, что ты…». И далее в таком же роде. Изменила мизансцену. Встала, стала ходить по авансцене. Они уже стали злиться, повернулись ко мне лицом, пытались меня перебить, но я им слова не дала сказать. После окончания сцены, буря аплодисментов в зале. За кулисами я им сказала: «Со мной больше так не шутите, а то оставлю без слов». Так и случилось. Оказывается, в зале был режиссёр. Он спросил меня, почему я решила переделать сцену:
– Так получилось, девчонки забыли реплики, а я разозлилась на них.
– Вот теперь так и будешь играть эту сцену. Это приказ.
Больше на моих сценах никто не шутил.
Так вот мне, наоборот, нравилось играть каждый день. После спектакля, думаешь, что сцена получилась не так, как мне хотелось. Поняла по реакции зрителя, надо было бы вот так… На следующий день проверяла. Каждодневная работа над ролью приводила к замечательным результатам.
Например, «А зори здесь тихие» мы сыграли 120 раз. Каждый день, с перерывами в 3–4 дня, когда переезжали в большие города. Когда его списали и стали репетировать другой, я чуть ли не плакала, мне казалось, что я могла бы ещё что-то сделать, хотя отмечали мою роль отдельно. Благодарили всех: «все девочки замечательные, трогательные, прекрасные. Но вот Гурвич! У мужиков, у многих солдат были глаза на мокром месте», – говорили на ужине офицеры, смотревшие спектакль. Я краснела, а девчонки, очевидно из-за этого «шутили» со мной на сцене так, как я написала выше.
Дело в том, что все девушки в спектакле умирали возле одного «дерева». «Дерево» наклонялось, мы его отводили в сторону, и там они сползали за кулисы. Это было заметно. На всех сценах смерти в зале солдаты смеялись. Где-то тихо похохатывали, шумели, где-то громко. На моей сцене была тишина, а когда меня «хоронили», я сползала за кулисы, через 5–7 секунд раздавались аплодисменты. Это не хвастовство. Сама не понимала, почему так получалось, и чувствовала себя виноватой.