Александра Романова – Мы очень ждали тебя. Истории материнских сердец (страница 5)

УЗИ недавно появилось в арсенале врачей и пока считалось вредным, без надобности не делалось. Надобности, к счастью, не было, и потому подсмотреть пол ребёнка возможность не представилась. Но я почему-то не сомневалась. Нет, иногда, конечно, меня посещала мысль, что может… «Ой, ну нет. Ну какая девочка?» – отмахивалась я практически тут же.

– Нет, будет мальчик, – безапелляционно выдала я.

– Точно не Андрей, – насупился муж, видимо, в очередной раз приревновав к кому-то.

– Значит, Юра. Ну и хорошо. Тем более что отчества «Юрьевич» и «Юрьевна» мне нравятся даже больше.

Скорее бы

Мы с тобой дышим городом, Мы с тобой смотрим под ноги, Мы с тобой – это просто ты и я.

«Скорее бы уже родить! Скорее бы!» – думала я, мечтательно закатывая глаза.

Томительное ожидание было невыносимо. Хотелось поскорее увидеть сына. Хотелось щекотать детскую пяточку не через тонкую простыню живота, а касаясь нежной кожи. Хотелось поцеловать голову, а не поглаживать лобик, упирающийся в правый бок живота. Или это макушка?

Угадывание позы и расположения – ежедневная игра, в которой сын всегда выигрывал. Только я подумаю, что он уже начал переворачиваться, как он выставлял бойкий локоть в неожиданном месте.

Ещё не повернулся. Ещё не время… Ещё немного осталось осторожных ночей. И я представляла, как наконец-то стану спокойнее спать, не опасаясь лечь на живот и придавить. Спойлер: после родов первый раз удалось спокойно поспать примерно через год.

Лето выдалось солнечным, тёплым. Во всяком случае, таким оно было для меня. Я бродила около дома и по парку, ела мороженое и представляла, как буду каждый день гулять с коляской. Сентябрь заставил надеть колготы. Ни о каких специальных магазинах для беременных я даже не слышала. Рынок – вот единственное место, где можно купить всё, были бы деньги. Но денег было не так уж и много. Поэтому одно платье на лето, с завышенной талией, и одно, шерстяное, на осень. Турецкая куртка с кулиской уже перестала быть приталенной и ровным прямоугольником прикрывала от холода почти до колен. «Хорошо всё-таки, что не надо думать, в чём ходить зимой! И эти ужасные колготы! Их же так сложно натягивать, ещё и под животом скатываются. Скорее бы уже родить! Скорее бы!»

Пыхтя по-винни-пушьи, я с ностальгией вспоминала маленький срок и лёгкость длинного платья. Рассматривая себя в зеркале, отмечала, что не такой уж и большой живот. Я бы даже сказала, что его практически не было. Вместо того, чтобы выпирать животу, отклячилась моя пятая точка, и на неё можно было ставить сервиз. Подружки смеялись:

– Вечно у тебя всё не как у людей! Все носят беременность спереди, а ты – сзади!

– Это обманная тактика, – хихикала я в ответ.

А в душе очень радовалась такому расположению, потому что так проще защитить малыша от внешнего мира. Так не толкнут в транспорте, так не упадёт ничего сверху. Так мои руки всегда наготове.

– Слышала, ты вышла замуж. – Остановила меня школьная учительница.

Я стояла в той самой широкой куртке, из-под которой торчало шерстяное платье ниже колен.

– Как здорово! Детей пока не собираетесь заводить?

На следующий день я родила.

Началось

Пусть время здесь вперёд не мчится – ползёт. И пусть остаться здесь сложней, чем уйти, Я всё же верю, что мне повезёт.

Утром я проснулась от стойкого чувства, что не могу удержать жидкость. Она начинает вытекать. Поспешно вылезла из кровати. Так и есть. Удержать не могу. Воды отошли.

Что под рукой? Футболка. Не удержит. С полки полотенце.

– Я рожаю! – крикнула через всю квартиру мужу, собирающемуся на работу.

Он что-то звучно уронил в раковину. Прибежал с недобритой щекой.

– Набери тёте Ире.

Мама подруги работала на скорой. Она обещала отвезти в хороший роддом. Муж начал набирать номер, который предусмотрительно был записан на листочке и уже месяц как лежал под аппаратом. Я прижала трубку к уху, всматриваясь, как диск медленно возвращается после набора каждой цифры, и шептала: «Только бы она была на месте. Только бы не на вызове». Но она была на вызове. Я слышала, как по рации ей передали:

– Ир, тут твоя рожает.

Рация пикнула в ответ, и сосредоточенный голос с металлическими нотками спокойно сказал:

– Скажи, не смогу отвезти. Пусть звонит в скорую.

Расспрашивать не было времени. Да и смысла. Недоумение сменилось грустью, обидой, но было не до этого. «Я подумаю об этом завтра!» – прозвучал в голове голос Вивьен Ли, сыгравшей Скарлетт О'Хара.

– Звони в скорую. Она не сможет.

– Значит, так должно быть, – подбодрил муж и набрал «03».

Кивнула, понимая, что это правда. «Как же долго возвращается диск телефона при наборе нуля! Целую вечность. Рожу раньше!» – пытаясь не нервничать, думала я.

– Роды первые?

– Да.

– Когда отошли воды?

– Вот только что. В 5:30 утра.

– А, ну тогда не волнуйтесь. У вас времени предостаточно. Собирайтесь спокойно. Ожидайте.

Я ехала в скорой и размышляла: «Раз она не смогла помочь, значит, что-то случилось. Что-то серьёзное. Иначе бы она не отказала. Она явно была чем-то обеспокоена. Явно не хотела пугать меня. А раз так, значит, и мне не надо себя накручивать. Значит, так должно быть… Всё будет хорошо и у них там, и у меня тут. Раз я волнуюсь, всё будет хорошо. Всё будет хорошо».

Уже потом, вернувшись из роддома, узнала, что скорая тёти Иры попала в аварию. На момент звонка она только-только привела в чувство водителя, вызвала другую скорую и готовилась принимать роды на месте. И да, всё прошло хорошо. Перегрузив в новую карету испугавшуюся роженицу, врачи окружили её заботой, приняли роды и привезли в роддом уже с малышом на руках.

Сейчас больше всего тревожило, что я оказалась не в том роддоме, в который хотела меня отвезти тётя Ира, не там, где запланировала. Про платные роды и контракты я даже не думала. Это было не по карману. Я в детстве столько раз лежала в больницах! Всегда – просто сама по себе, без всяких связей. Но во взрослом возрасте, именно сейчас, почему-то было страшно оказаться не там, где за мной «присмотрят». Тревожило, что я буду тут одна-одинёшенька.

В приёмном было светло и вяло. Неторопливая медсестра сверяла документы. Насупленная сестра-хозяйка протянула мне рубаху, в которую мне следовало переодеться, скомандовав:

– Переоденься. Вещи медсестра мужу отдаст. – Голос звучал жёстко и отчётливо.

Я зашла за ширму. Встряхнула сероватую ситцевую ночную рубашку с поблёкшими цветочками. Вытянутый в разные стороны подол, глубокие заутюженные складки на коротких рукавах, кричавшие: «Микробов нет». От горла до пупа рубашка разодрана.

– Ой, она порвана.

– Специально, чтобы мамочка могла ребёнка кормить, – отозвалась мощная сестра-хозяйка.

По позвоночнику пробежали волной мурашки. Я представила, как она хватает рубаху, и та трещит, не в силах сопротивляться крепким ручищам. Эдакий Самсон, разрывающий пасть льву. «Зачем я вообще подала голос?» – промелькнуло в голове.

Ещё в прошлый раз, когда лежала на сохранении, заметила, что всё во взрослой больнице безапелляционно грубое, особенно касающееся беременности. Все эти слова: «старородящая» и «роженица», «плод» или «недоношенный» – говорились с какой-то особой интонацией. Даже слово «мамочка» звучало с насмешкой.

– Переоделась? – неожиданно смягчившись, почти улыбнувшись, спросила сестра-хозяйка, довольно глядя на меня в этой жуткой рубахе. Словно я прошла обряд посвящения и превратилась из чужой в свою. – Пошли, в предродовое провожу.

Что же вы кричите?

Мне недоступна вся ваша спешка, Мне непонятен ваш ажиотаж, Я не вижу причин суетиться, Я не знаю, зачем входить в раж.

В палате двенадцать рожениц стонали и кричали. Стонали горестно, кричали пронзительно. Двенадцать голосов. Двенадцать рожениц, которые вот-вот станут мамами.

Вспомнились слова моей мамы, которая возмущалась, что в фильме «Семнадцать мгновений весны» радистку Кэт рассекретили из-за того, что она кричала «Мамочки» по-русски во время родов.

«Ой, прям обязательно было кричать? – Пожимала плечами мама. – Что за ерунду показывают? Все терпят, а она прямо потерпеть не могла. Вообще не понимаю, зачем кричать».

У меня схваток ещё не было. И я пока тоже не понимала, зачем кричать. Мимо бегали туда-сюда медсёстры. А я со скукой пялилась то в потолок, то на изнывающих от боли девочек всех возрастов и занималась сбором статистических данных. Данные были таковы: «Мама» действительно никто не кричит. Чаще крик ограничивается «А-а-а!», «Ай-ай-ай-ай!» или «О-ой-о-ой». Реже – «Сделайте хоть что-нибудь! Я больше не могу! А-а-а!» Иногда голос рожениц взывал к девушке лёгкого поведения. Но недовольные медсёстры грозно напоминали, что мат в общественных местах возбраняется, и призывы сменялись продолжительным, неистовым «М-м-м!».

Сочувствовала и надеялась, что удастся «потерпеть», «не кричать», «не мешать людям работать».

Наконец, медсестра позвала некоторых на кровь. В том числе меня. Я вышла из палаты в тёмный коридор и нос к носу столкнулась с соседкой по подъезду. Она стояла в накрахмаленном белоснежном врачебном халате, а на мне, как и на всех роженицах, была та ужасная дрань.