Александра Романова – Мы очень ждали тебя. Истории материнских сердец (страница 2)
– Ага, так и есть. Всем одно и то же пишут. Процент им, что ли, отчисляют?..
– А у моей подруги нашли вот эту. – Ткнула острым лакированным ногтем темноволосая девушка, стоящая рядом. Сидя в очереди, ещё до моего приёма, мы успели наболтаться и узнали друг о друге слишком много.
– Чё, правда?!
– И что теперь?
Нестройным хором всколыхнулись кудрявая и я.
– Сказали, сейчас – ничего. Когда родит, тогда лечить будут.
– А откуда у неё?
Темноволосая пожала плечами.
– Говорят, может, от родителей. Их же раньше не проверяли. Только недавно научились выявлять.
– Ну и нафига сейчас платить? Можно подумать, правда, нужно! Полгода назад ещё никто не знал про эти хламидиозы, гарднереллёзы… Придумали тоже! – закудахтали мы, как квочки на насесте.
– Заходите, – крикнула недовольно врач, прервав наш консилиум, и мы, попрощавшись, разошлись.
Трансформация
Теперь я ездила к первой паре и тщательно выполняла домашние задания. «Теперь я мама, а мама не может прогуливать и получать плохие оценки!» – Голос ответственной комсомолки звучал в моей голове. Комсомолкой я стать не успела (организация распалась вместе со страной), но голос, поселившийся заранее, звучал регулярно. «Никаких троек и тем более недопусков. Никакого пива и посиделок в курилке вместо лекций. Никакой беготни и прыжков», – нудил голос, и я повиновалась.
Весна 95-го расцвела для меня по новым законам, подарив новую жизнь. Этот каламбур не совсем точен, ведь новая жизнь во мне зародилась зимой и родится осенью, но свежие привычки и избавление от старых пришли именно весной. Именно весной узнала: я – будущая мама.
Вслушивалась в себя, пытаясь понять, что же теперь по-другому. Не находила. Расспрашивала подругу, у которой срок был чуть больше. Сопереживала её токсикозу и радовалась, что у меня его нет. Тщательнее вслушивалась. Не находя изменений, привычно погружалась в учёбу, отстранённые мысли и музыку, подпевая плееру.
По утрам ездила в тот же институт, тем же самым маршрутом, что и раньше: автобус – метро – трамвай. Вечерами гуляла по тем же улицам.
Институт ещё в год моего поступления переименовали в академию, но по инерции все продолжали называть его институтом. Впрочем, это логично, ведь никакой трансформации в заведении замечено не было. Вот и в себе никаких трансформаций я не наблюдала: ни фасадных, ни ощутимых внутренних, хотя шёл уже третий месяц беременности.
А изменений хотелось. Единственное изменение, которое я могла себе позволить, – это новые обои. «Почему бы и нет?» – решила я.
Обожаю клеить обои. А вот освобождать шкафы от книг, переносить вещи, протирать их – не очень. Поэтому даже не сопротивлялась маме и мужу, которые выгнали меня гулять, взяв на себя грязную работу, со словами: «Беременным вредно носить тяжести и дышать пылью». Не без доли сожаления пропустила обрывание старых обоев. Когда же дело дошло до самой поклейки, тут уж извините.
«Разрезание рулона, водружение обоин и стыковка рисунка – это никому не отдам», – твёрдо решила я, уступая намазывание полотен и стен клеем.
– Осторожнее! – то и дело повторяла мама, когда я в очередной раз стрекозой вскакивала на письменный стол или спускалась с него.
И я старалась осторожнее, но, растворяясь в любимом деле, забывалась и, с присущей резкостью движений, порхала. Когда маленькая комната, наконец, была оклеена, наполнена белизной и свежестью, я, по старой привычке, ловко спрыгнула со стола.
– Куда?! – вскрикнула мама и шлёпнула себя по бокам ладонями.
Муж, который до этого успевал подать руку и затормозить меня, замер. Внизу живота кольнуло, потянуло, отдало в поясницу.
– Ой! – Я схватилась за ещё не округлившийся живот.
– Ну-ка, ляг! – скомандовала мама и жестом, больше подходившим для фразы «Марш в угол!», указала на диван.
Немногословный врач скорой с каменным лицом заключила:
– Надо в стационар. Поедете?
Я кивнула. Глаза увлажнились, нос набух, руки приклеились к ноющему животу.
Врач ткнула пальцем в телефон:
– Воспользуюсь?
– Конечно! – Мама, суетливо выдёргивая шнур из-за тумбочки, подала чёрный аппарат на колени врачу.
Диск набора запел и зацокал.
– Алло, это сорок пятая. Угрозу прерывания примете? Выезжаем.
Шею обожгло словами, во рту появился металлический привкус, руки покрылись мурашками, слёзы прыснули.
Осознание
В приёмном отделении часы длятся вечность: заполнение бумаг, осмотр, «Подождите у кабинета», ЭКГ, «Пройдите в конец коридора», анализы, «Присядьте», снова заполнение бумаг, УЗИ…
– Какой, говорите, срок? Когда УЗИ делали? Нет-нет, на неделю больше. Что это у вас тут? Под вопросом двойня? Совсем, что ли? Жёлтое тело, видимо, было. Явно один. – Тон врача подразумевал, что именно я допустила все перечисленные ошибки. Возмущение бурно выплёскивалось именно на меня. Но я не сопротивлялась. Как-то даже полегчало.
Палата на шестерых. Только одна кровать пустая – у стены. Буркнув: «Добрый вечер», – сняла халат, максимально аккуратно легла и, отвернувшись ото всех, съёжилась под одеялом. Живот тянуло, боль в пояснице не давала расслабиться.
Пожалуй, только теперь я по-настоящему осознала, что беременна. Осознала, что во мне растёт жизнь. Именно теперь, когда переполнял страх потерять эту самую жизнь из-за беспечности, глупости, небрежности… В самобичевании мне не было равных. День за днём я лежала носом в стену и уничтожала себя. День за днём слёзы мочили подушку и пододеяльник. Я держалась за живот и повторяла: «Прости меня! Только бы всё обошлось! Я буду бережна с тобой. Теперь уже никогда не забуду про тебя. Господи, пожалуйста, пусть всё обойдётся!»
Врачи, медсёстры, санитарки постоянно отвлекали осмотрами, исследованиями и чем-то ещё, но я научилась быстро возвращаться к своим мыслям.
– Какой срок? Глупости. На неделю меньше, чем в консультации поставили. А в приёмном кто делал? Совсем, что ли?
– Восьмая палата, а вам особое приглашение надо? Поднимаемся, поднимаемся. Быстро на уколы!
– Обед! Чашки не забываем!
– Просыпаемся, просыпаемся, мерим температуру!
В коридоре то и дело слышались быстрые шаги и скачкообразный шум колёс каталок – это кого-то везли на срочную операцию. Кого-то выписывали. Поступали новенькие…
Девочки в палате рассказывали друг другу свои причины попадания в больницу, диагнозы и прогнозы. Сначала я не улавливала их истории, но постепенно начала выползать из ракушки и вслушиваться. В какой-то момент показалось, что мой случай самый лёгкий и если уж врачи справляются с тяжёлыми, то и с моим справятся. Если девочки при этом не перестают верить в лучшее, то и у меня получится. И кроме того, не может же быть плохо у всех. У кого-то же должно быть хорошо. Так почему не у меня?
Девочки заметили изменения в моём настроении, и самая бойкая участливо спросила:
– А у тебя что?
За эти несколько дней я извела себя самоуничижением, привыкла к осуждению медработников, и потому спокойно рассказала и про обои, и про постыдный прыжок, готовая к критическим высказываниям. Но, к моему удивлению, ничего такого не встретила. Наоборот, в глазах и словах слушателей было сочувствие, сопереживание. Я снова расплакалась.
– Ну-ну, всё будет хорошо!
– Ты, главное, не нагнетай!
– Ребёнку нужны положительные эмоции, – нежно сказала самая старшая в палате. – Тонус снимут, это не страшно.
Фантомный голос комсомолки в голове строго скомандовал: «Слышала? Заканчивай ныть!» Но слезоточивый фонтан не желал иссякать.
Самая красивая в палате, манерно увлажняя руки кремом, решила поделиться своей историей:
– А вот я с первого дня аккуратна к себе и малышке. Ни на минуту не забываю, что беременна, питаюсь, как врач написал. Это не сложно, правда. Надо только чуть быть к себе внимательнее и…
Но её неожиданно перебила мужиковатая девушка с короткой стрижкой, громко продекламировав низким голосом частушку: