Александра Рау – И мы сгорим (страница 14)
Может, Наоми и не знала, что бередит раны того, чье сердце и так кровоточит. Но благодаря ей перед тем, как снова станет нестерпимо, он на мгновение забывал, что такое боль.
Понедельник начался обыденно: подъем, завтрак, скучная пара по экономике и всеобщее сумасшествие, почему-то настигавшее его однокурсников в кабинете доктора Хьюза. С тех пор как они со Скоттом привлекли лишнее внимание, никто из компании Альберта к Рену не подходил, но иногда он чувствовал их взгляды – в том числе потому, что сидел наискосок от Наоми, которую их горящие глаза испепеляли гораздо чаще.
Рен мог понять, почему они ищут того, на ком можно сорвать злость, выплеснуть чувства, которые нет сил держать в себе. Он и сам присматривался к тем, кто ему не нравился. Дожидался, когда они выкинут хоть что-то, за что можно будет уцепиться – и тогда никто его бы не сдержал. Но в тот день куда больше раздражал Ларс, которого внезапно стало слишком много, и рот его не закрывался, даже когда Рен пытался что-то в него запихать.
Впрочем, запал сошел на нет, когда в кабинете появился доктор Хьюз.
Рен в тот момент понял, что значит “на нем нет лица” – черты Хьюза будто смешались в нечто однородно серое, и отчаяние тянулось за ним шлейфом, заполняя комнату ароматом болезни и препаратов, словно его только что выпустили из больничной палаты. Если подумать, на выходных его и вправду не было видно.
– Я должен сообщить вам новость, – проговорил Хьюз тихо, безлико, так, что даже сидящие за передними партами его проигнорировали, продолжив общаться между собой. Заметив, что у учителя нет сил с этим бороться, Рен несколько раз ударил по столу и присвистнул, привлекая внимание. Хьюз поблагодарил его коротким кивком и вымученной полуулыбкой. – Я должен кое-что вам сообщить. Смерть Альберта потрясла нас, но не сумела посеять панику. Надеюсь, что так будет и впредь.
– Они что-то выяснили?
– Кто убийца?
– Его поймали?
Голоса летели отовсюду, подобно стрелам, и вонзались в две цели – Рена, который берег это знание, пусть оно кололось и вырывалось, и доктора Хьюза, который едва сумел донести до кабинета тяжкий груз, давящий на плечи. Они оба молчали, выслушивая предположения, пока не прозвучала версия Пэйдж – и не ударила всех наотмашь.
– Нашли еще одно тело.
Воцарившаяся тишина стучала в ушах в ритме учащенного пульса. Доктор Хьюз смотрел на Рена, словно искал в нем сочувствие, что было, в общем-то, непрофессионально с его стороны, да и отношения между ними не позволяли эту поддержку оказать – Хьюз, как казалось Рену, неспособен на сильные эмоции. Именно потому то, что он видел – а это очевидно было скорбью, – его настораживало. Возникло неприятное ощущение искусственности, словно ему лгали прямо в лицо, ничуть не стыдясь и не скрываясь. Почему смерть Альберта он перенес спокойно? Ведь тот был его подопечным, а миссис Ротфор – просто начальницей, к тому же всегда соблюдавшей субординацию. Даже родных она держала на расстоянии, если того требовало дело – никогда и никому не давала поблажек.
От раздумий лицо Рена приобрело озабоченное, почти сердитое выражение, и доктор Хьюз перестал цепляться за последнюю нить, что помогала оттягивать момент.
– Миссис Ротфор больше нет.
По кабинету прокатился вздох. Пэйдж тут же обернулась, чтобы взглянуть на Рена, и подавила порыв вскочить с места, чтобы его обнять.
– Никто не знает, в чем дело, поэтому вынужден попросить вас, – продолжил Хьюз, – не паникуйте, не стройте теорий заговоров и не пытайтесь устроить самосуд. Причина смерти может быть естественной и не иметь ничего общего со смертью Альберта.
“Значит, точно убили”, – подумал Рен. О деталях гибели Альберта следствие и руководство академии тоже молчало, но все понимали, что здоровый молодой парень не мог скончаться от сердечного приступа – шансов у этой версии было чуть больше нуля. Но когда речь зашла о женщине за пятьдесят… так легче всего сделать расследование закрытым, не вызвав подозрений. Но Рен знал чуть больше других, и подозрения в его душе не просто пустили корни – они цвели буйным цветом, благоухали яростью и недоверием, смешавшись с дурно пахнущей тягой к влезанию в чужие дела. Его всегда привлекали авантюры, но не те, в которые его пытался втянуть, например, Скотт; просто набить кому-то морду бывает, может, и весело, но эйфория быстро проходит, а адреналин выветривается – если не повышать дозу, обычные драки перестали бы его привлекать, и потому Рен не лез. Знал, во что выльется. Хотел оставаться человеком.
Но ввязаться в расследование дела – совсем другое. Он убеждал себя, что так лишь поможет другим – снимет дамоклов меч, что висит над их шеями, пока убийца разгуливает по кампусу, изображая ужас и сочувствие скорбящим.
Осталось лишь найти партнера, который мог бы его прикрыть.
И Рен уже знал, кому это могло быть по душе.
Глава 10. Наоми
После новости о смерти миссис Ротфор заснуть оказалось непосильной задачей. Повсюду за Наоми шли беды. Как бы ни пыталась бежать, они догоняли, хватали за волосы и бросали на землю, заставляя вспомнить, сколько жизней она разрушила – или пыталась разрушить – на своем пути. Родители. Люди, помогавшие ей скрываться. Ученые, от которых она раз за разом сбегала.
Наоми узнала о том, что она метаморф, рано – незадолго до своего седьмого дня рождения. И скрыла это. Способность контролировать животную форму ей, видно, досталась от отца – образцовый выпускник одной из шести в стране академий, он вообще отказался от животного начала. Эту часть себя он не любил, даже презирал, и маленькая девочка быстро усвоила: быть животным = быть плохим. А разочаровывать родителей – последнее, чего она хотела.
Какой был скандал… В семнадцать они с другом попали в аварию, и когда тот обнаружил на сидении рядом не Наоми, а кучку одежды, тут же позвонил ее родителям. Поначалу Наоми злилась, но потом поняла, что у него не было другого выхода. Он был напуган. Она из-за страха тоже потеряла контроль.
Отец даже не угрожал ей академией или менее приличным заведением для обучения метаморфов – увидев дочь на пороге дома, он поднял трубку, вызвал службу отлова и сказал, что у нее десять минут – полагал, этого времени хватит, чтобы сделать выбор, призванный навсегда изменить ее жизнь. Ей хватило. Мать горько плакала, смотря на то, как Наоми собирает самое необходимое, готовясь бежать, но не отговаривала ни ее, ни отца – просто смирилась. Решимости хватало до тех пор, пока Наоми не взялась за дверную ручку, чтобы навсегда покинуть дом, в котором выросла. Обернуться она не смогла.
В глубине души она знала, что это последняя их встреча.
Когда-то отец уже вызывал службу отлова, и Наоми ненавидела его за тот день – всей душой, всем своим маленьким сердцем, пронзенным лезвием его предательства. Он лишил ее единственного, в ком она ощущала уверенность и силу, даже если и подтрунивала над ним по поводу и без, постоянно воровала его очки и подбивала на глупости. Мальчишки, с которым забиралась на крышу. Мальчишки, которого забрали, не позволив им попрощаться.
Она скучала по нему так сильно, что по ночам задыхалась, рыдая под одеялом, но со временем любая боль притупляется. Иногда Наоми воображала, как сложилась его жизнь, кем он стал, как с ним обращались – и картины всегда были неприятными, воплощающими худшие ее страхи. По ее мнению, так жили все метаморфы, попавшие в клещи образовательно-воспитательных учреждений – как животные. Подопытные крысы.
Увидев Рена Иноэ в классе доктора Хьюза, Наоми ощутила, будто разрывается на тысячи маленьких кусочков, между которыми сквозит холодный ветер. Захотелось сжаться и исчезнуть, зажмуриться и открыть глаза где-нибудь в другом месте, потому что это не могло быть правдой. Он улыбался. Белая рубашка казалась ослепительной из-за чуть смуглой кожи и черных волос. Длинные пальцы покручивали пуговицу на бордовом пиджаке, а затем тянулись к носу с небольшой горбинкой и поправляли очки в той самой оправе, которую Наоми с азартом прятала в своем рюкзаке. Он выглядел… не замученным и сломленным – скорее, счастливым.
Она ловила его взгляды, но никогда не отвечала взаимностью. Ей казалось, что это был кто-то другой – пусть с тем же именем и в тех же очках, но ее Рен не мог… или мог? Поверить в то, что они встретятся в одной академии спустя столько лет, было настолько сложно, что Наоми безуспешно цеплялась за выдуманную собой же легенду о бедняжке, запертом в подпольной лаборатории. Не потому что не желала Рену счастья – скорее, не могла позволить
Бессонной ночью эти мысли вновь обуяли ее разум. Тишина пробкой стояла в ушах, и ничего извне не добиралось до слуха, пока повторяющиеся звуки постепенно не обретали очертания. Наоми с ужасом осознала, что из тишины раз за разом звучит ее имя.
– Фло? – позвала она, надеясь, что это соседка. – Ты спишь?
– Обними меня. – Шепот Флоренс пробрался под кожу тысячей мурашек. – Мне так страшно, Наоми, пожалуйста, обними меня…
Мозг Наоми узнавал голос, но тело тряслось от нежелания подходить к кровати, скрывающейся в тени – на ту часть комнаты не попадал свет фонарей. Отругав себя за всплывающие в голове образы, которые годились бы разве что для безвкусного фильма ужасов, Наоми поднялась с постели и сделала несколько шагов к кровати Флоренс.