Александра Пушкина – Пепельные следы (страница 2)

– Сюзанн, – несмело произнесла Сюз, снова склонившись в неловком книксене.

Из-за спины Агаты вынырнул отец и с озорной улыбкой сказал:

– Ну вот и познакомились. Скоро накроют к завтраку, а пока, юные леди, прогуляйтесь по саду. Сюз, крошка, покажи нашим гостьям розарий, а мы с госпожой Турмбауэр поговорим о… делах.

Он улыбнулся так мягко и тепло, что храбрость вернулась в маленькое сердечко Сюзанн. Она, словно зеркальце, отразила улыбку отца и направила ее Беатрикс и Анастасии. И не важно, что первая лишь неуверенно растянула уголки губ, а вторая и вовсе не удостоила девочку взглядом.

– А где же твоя матушка? – уже в саду, сунув нос в самую пышную из роз, поинтересовалась Беатрикс, и, прежде чем Сюзанн успела сказать, что матушка на небе с ангелами, послышался злой смех Анастасии.

Отсмеявшись, она спросила сестру:

– Ты совсем глупая, Беа? На погосте. Если бы ее мать была жива, мы не уехали бы из Талема.

Беатрикс показала сестрице язык. А Сюзанн больно укололи эти слова. Анастасия говорила так, будто не было у матушки бессмертной души, а было лишь тело, что покоится в земле. Вот только…

– Матушка не на кладбище. – Сюзанн чувствовала, как краснеют от жара щеки, а слезы затуманивают глаза, но старалась говорить твердо. – Она под яблоней на лугу, вон там. А душа ее среди ангелов. Так говорит пастор Вайнбаух.

Сейчас, в тихом летнем мареве, уже отцветшая яблоня шелестела сочной зеленой листвой. Она росла на самой макушке небольшого пригорка, пропуская сквозь себя солнечные лучи. Папа говорил, что там ее видно из любого уголка поместья. Бывая дома, он часто приходил к ней. Стоял рядом, касался ствола и даже разговаривал. А Сюзанн любила дремать под деревцем в летний полдень. Там ей всегда снились нежные мамины руки, хотя лица матушки она не помнила, лишь представляла его по старому портрету над камином. Оттуда с затаенной грустью в зеленых глазах смотрела изящная красавица с волосами цвета пшеницы в светло-изумрудном платье.

– Ах, ну конечно, все пасторы так говорят! – притворно-светски поддержала Анастасия. – Только вот благочестивых прихожан хоронят в освященной земле рядом с церковью. Скажи-ка, сестрица… а почему у тебя имя будто не здешнее? Ты словно не из этих краев. Но ведь батюшка твой точно из Райны.

Сюзанн нахмурилась:

– Моя матушка и была благочестивой! Просто она очень любила лес и наш луг, и отцу сам король разрешил положить ее там. А пастор освятил землю.

Анастасия лишь высокомерно хмыкнула, будто эти слова ее не убедили, и попыталась сорвать один из красных бутонов, но укололась и зашипела, как кошка.

– А почему же ты Сюзанн? – невпопад переспросила Беатрикс. – И правда имя странное.

Сюзанн только плечами пожала, не зная, что на это ответить. Имя Авелин Иенталь казалось странным местным жителям, и некоторые даже считали ее не от мира сего. Отец же говорил, что предки матушки были издалека и потому так называли всех дочерей их рода.

Глава 2

Он пропал!

С тех пор как в поместье Иллерстром появились три новых женщины, прошло немало лет. Сюзанн тысячу раз задавалась вопросом, зачем отец вновь решил привести в дом жену и почему выбрал именно Агату – холодную, отстраненную, не любящую по-настоящему никого, даже саму себя. И каждый раз не находила ответа, будто блуждала с завязанными глазами посреди пустынного поля. В детстве она пыталась выспрашивать об этом у отца, но тот лишь отвечал, что девочке без матери расти негоже, да и хозяйству нужна женская рука. Но матерью для Сюзанн Агата стать не могла, а старая добрая Русвита правила железной рукой и прежде.

Правда, теперь, когда девушке исполнилось шестнадцать, экономка сдала. Она уже плохо видела, и в ее руках больше не было той силы, что отличает полнокровных деревенских женщин. Прежде Русвита не жаловала молодых помощниц, нанятых в Иентале, а в последнее время, когда охота перестала занимать нынешних властителей страны, работники сами стали покидать поместье, и Сюзанн взялась помогать старой экономке, оставшейся верной Иллерстромам. Не раз, застав падчерицу за грязной работой, Агата сухо выговаривала ей, что знатной даме не пристало портить себе руки, подобно черни. Она и дочерей своих муштровала с той же холодной надменностью. Сюзанн же в обиду не давал отец, да и сама она умела постоять за себя. Со временем Агата махнула на падчерицу рукой и теперь лишь молча поджимала губы при виде очередного нарушения правил.

Девушка постаралась выкинуть мачеху из головы. Она сняла паутину с сонного кипрея и сквозь эту невесомую вуаль посмотрела на Томаса. Отдав Сюзанн свой плащ, тот, несмотря на осенний холод, лежал в желтеющей траве, оперев голову на руку, и жевал тонкий стебель овсяницы. Поджарый и сильный, как молодой жеребец, но с трогательными рыжими вихрами, веснушками и этими его миндалевидными глазами, умевшими менять цвет. Что было во взгляде, устремленном на нее? Нежность? Задумчивость? Или что-то другое? Сюзанн не взялась бы сказать наверняка. Она не хотела поддерживать огонь под котелком чувств и терзаться догадками.

Однажды она уже сыграла в эту игру и проиграла. Им было лет по тринадцать, и тогда ей казалось, что, пожелай она, и ни один юноша не сможет от нее отказаться. Тот быстрый неумелый поцелуй все еще горел на ее губах пряным терпким духом шалфея и хвои, но Томас на него не ответил. Он мягко, будто взрослый, отстранил Сюзанн и сказал: «Ты не получишь от меня того, чего ждет юная женщина от возлюбленного. Хоть я и был бы рад поступить иначе, это не в моей власти. И ты догадываешься, в чем дело. Мы растем из одного корня, ты уже часть моего мира. Но мне никогда не стать частью твоего». Однако ее уязвленной женственности было не до того, чтобы отгадывать странные загадки пастушка. И с тех пор Сюзанн заперла свое сердце на тяжелый амбарный замок. Она могла бы любить единственного друга и без ответа, но предпочла думать о нем как о брате. И постепенно чувство будто выцвело, стерлось, не трепыхалось больше радостной птицей в груди, не расцветало маком улыбки при встрече.

– О чем ты думаешь? – спросил Томас, и, вторя ему, ветер взъерошил макушки деревьев.

– А разве ты разучился читать, что у меня на уме? – вопросом ответила Сюзанн.

– Кое-что и правда скрылось от меня со временем, но я предпочитаю дать тебе свободу говорить или не говорить мне о своих мыслях.

– И если я не хочу?..

– Тогда ты вправе молчать, – спокойно, без вызова или обиды проговорил Томас.

Она задумалась. По светлому небу лениво плыли облака.

– Я думаю о мачехе, – зачем-то покривила душой Сюзанн. Хотя она и правда чуть раньше думала о ней.

Одна из овец тонко и осуждающе заблеяла, но пастух принял этот ответ. Откинулся на спину и заложил руки за голову.

– И что же ты о ней думаешь?

– Не возьму в толк, зачем она появилась в нашей жизни вместе со своими дрессированными дочурками.

– Разве они с твоим отцом не полюбили друг друга?

– О не-е-ет! – протянула она саркастически. – Агата холодная, как змея. Она вообще любить не способна. Даже собственных дочерей. Хотя папу вроде бы уважает. А он… мне кажется, он считает ее какой-то бедной родственницей. Жалеет, опекает и потакает во всем, что не касается меня.

– Возможно, их соединила высшая сила?

– Что это за сила такая?! Бог не мог бы желать такого союза, я верю в это всей душой, иначе… – она не договорила, потому что договаривать такое было кощунством. Скажи Сюзанн, что Бог, соединяющий тех, кто не любит друг друга, плох, Томас бы понял, обязательно понял, но даже без чужих ушей произнести это было непросто. Поэтому она поспешила сказать другое: – Король, которого уважал и слушался мой отец, умер. Остались его глупый сын и малолетний внук.

– Не такой уж и малолетний, – хитро заметил Томас. – Он на год старше тебя.

Сюзанн хотела было возразить, но тут над долиной разлился далекий мелодичный звон колоколов Иентальского собора.

– Ох, уже полдень! – спохватилась она.

– А что происходит в полдень? – весело спросил молодой пастух.

– Мы идем на службу в городскую церковь.

– Но обычно вы ходите туда по утрам.

Улыбка друга была дурашливой, и Сюзанн шутливо прикрикнула на него:

– Томас! Ведь ты знаешь, что накануне праздника святого Марка службу проводят в полдень! Именно сегодня наш пастор благодарит Господа за хороший урожай. А после милая Русвита решила устроить уборку. – Видя непонимающий взгляд, Сюзанн уточнила: – И я ей помогаю. Больше ведь некому.

– Если я правильно разбираюсь в этих железных кружочках, которые вы кладете в кошельки, твой отец может нанять ей помощницу.

Сперва Сюзанн показалось, что Томас издевается, но тот с любопытством глядел на нее своими изменчивыми глазами. Если это и была шутка, он не хотел обидеть подругу.

– Мог, – вздохнув, ответила Сюзанн и нехотя поднялась на ноги. – Но сейчас расходы выросли. Агата требует для своих дочек дорогие наряды и выходы в свет, а экипаж, кучер и лакеи стоят много «железных кружочков». Доходы, наоборот, упали. Нынешний король и его отпрыск не жалуют нас визитами, и в ведении отца остались лишь егеря да эта жуткая августовская охота на оленей для армейского довольствия. Жалование егерей сильно уменьшилось. Они теперь часто живут на остатках мяса после охоты или становятся вильдерами[1] и незаконно промышляют дичь в королевских владениях. Отец пытался их остановить, но это все равно, что ловить руками дождь, чтобы он не намочил тебе сапог.