Александра Огневич – Пугало исчезает в полночь (страница 15)

— Нет, ба.

— Это посмертные фотографии, — с готовностью продолжила бабушка, точно ожидая такого ответа. — Видишь ли, дорогая. Было время, и люди с готовностью делали такие снимки со своими усопшими родственниками, чтобы навсегда запомнить их такими, какими они ушли из этой жизни. Оставить в память о них некоторый сувенир, если хочешь. Запечатлеть в вечности.

Салли догадывалась, что услышит именно это. Страх потеснила растерянность: зачем ей об этом рассказывают? — но вместе с тем, словно зачарованная, она продолжила листать стопку. Одна за другой, в её руках оказывались фотографии самых разных людей, изображённых в непринуждённых позах. Салли сообразила, что везде так смущало её. Люди эти только похожи были на живых, но, если присмотреться внимательнее к их замершим в оцепенении лицам, к их вялым конечностям и безвольным телам, можно было всё понять даже без пояснения. Салли бросила неловкий, быстрый взгляд на стену, когда её осенила страшная догадка — и бабушка Мередит улыбнулась. Улыбка эта не понравилась Салли. Она была удивительно недоброй, а ещё показалось, что зубы у неё стали мельче и острее обычного.

Или это из-за теней, которые падали из-за туч, гонимых ветром?

— Там тоже есть посмертные карточки? — тихо спросила Салли.

— Конечно, милочка. — Бабушка Мередит усмехнулась. — Это было очень в моде в девятнадцатом веке, но в наших краях и в моём детстве было очень популярным делом. Тем более, люди тогда мёрли, как мухи. Мрут и теперь, — тут она тяжко вздохнула. — Да, мрут и теперь.

Салли сглотнула. Затылок охватил лёгкий холодок. Не зная, что на это сказать, она просто молча слушала, как сетует её бабушка, качая головой с убранными в пучок седыми волосами.

— Годы никого не щадят, милочка. Погляди, вот на этом снимке тоже я. Здесь мне восемнадцать, и я уже замужем. Видишь, видишь? Вот он, стоит рядышком. Это наш дедушка, милочка. Узнала его?

Салли сухо кивнула.

— А вот моя подруга, Дженнис, с другой стороны. Она выглядела очень хорошо в этот день. Я помню, что у нас не было денег, чтобы вызвать фотографа из Альтамонта сразу после смерти, так что Дженнис, может быть, неделю, но пробыла в сарае. Запах мы крепко пытались отбить нафталином и много чем ещё, но ничто, конечно, не помогало. Окна были нараспашку, думаю, ты понимаешь почему, милочка.

Салли заметила на снимке за спиной Дженнис, миловидной, совсем юной девушки с завитыми буклями, большой металлический штатив — там, за краешком её изящного платьица. Она стояла, как восковая кукла на подставке, и, если бы бабушка не сказала, что она мертва, Салли никогда не подумала бы этого сама.

Точно прочитав её мысли, бабушка Мередит вдруг спросила:

— Знаешь, как отличить на таком снимке мертвеца? Погляди-ка сюда, дорогая. Видишь, какие у неё тёмные руки? — и она указала на скрещённые запястья.

Пальцы и кисти рук действительно были куда темнее шеи и выбеленного лица. Но Дженнис так ясно смотрела на них, и взгляд её был таким открытым, таким свежим, пусть и очень спокойным. Салли стало не по себе, она почувствовала странную духоту, от которой совсем истомилась в спальне, и вскользь бросила взгляд на дверь. Тогда-то она и заприметила, что дверь была плотно, до щелчка, закрыта.

— Когда-то люди верили, что на снимках можно запечатлеть и сохранить частичку души того, кого так рано потерял, — бабушка Мередит с любовью разгладила фотокарточку, коснувшись лица Дженнис подрагивающими пальцами. — Даже если нас покидает глубокий старик, нам всё равно кажется, что смерть забрала его слишком рано. По натуре своей мы глубоко эгоистичны и никогда не хотим отпускать дорогого нам человека.

Салли осторожно пыталась убрать фотоснимки в сторону, на сморщенное покрывало, но бабушка Мередит остановила её, положив руку на покрытое веснушками запястье.

— Что такое, милая? Ты куда-то торопишься?

— Ба, я… — Салли лихорадочно соображала, что бы сказать. — Послушай, разве мы здесь не для того, чтобы что-то найти? Ты хотела разыскать детские… мамин альбом, верно? И…

— Салли, Салли, Салли, — бабушка Мередит с тихой улыбкой покачала головой. В её бледных серых глазах появилось странное, застывшее выражение — ни дать ни взять покойница со снимка. — Почему ты так перепугалась, милая?

— Вовсе нет, — солгала Салли, чувствуя, как от страха онемели кончики пальцев и стали ватными ноги. — Просто я не знаю, зачем терять на это время, и…

— А голосок дрожит, и глазки блестят, совсем как у маленькой, когда пыталась не заплакать, — тонко подметила бабушка. — Но это больше не поможет, Салли. Мы остались здесь втроём. Так что ты послушаешь историю, которую я приготовила для тебя, моя милая, и дело с концом.

— Втроём? — переспросила Салли и настойчиво переложила фотокарточки с колен на одеяло. — Ба, мы…

— Ты, да я, — промурлыкала старуха, грузно обмякнув на кровати совсем рядом с собственной внучкой. — Да Мистер Полночь.

Кто-то опустил руки Салли на плечи, и она вскрикнула и вскочила с кровати, передёрнувшись, как если бы под одежду ей заползла многоножка. За спиной никого не было — только бабушка по-прежнему улыбалась, глядя на Салли, и позади неё лежал ворох одежды.

Дублёнка. Несколько платьев на дубовых вешалках. И пальто.

Салли, не произнеся ни слова, молча направилась к двери. Внезапно, пройдя мимо фотокарточек на стене, она отчётливо услышала странный стеклянный шёпот оттуда, из-под старых деревянных рамок, и, остановившись на короткое мгновение, посмотрела на них. Снимки были в густой тени. Дневной свет их не касался, и с каждого снимка, с каждого лица прямо на Салли смотрели белые, тускло светящиеся точки вместо глаз. Десятки таких жутких точек, похожих на крохотные, манкие огоньки глубоководных рыб-удильщиков.

— Чтоб меня, — испуганно сказала Салли и бросилась к двери.

В голове царила ужасающая пустота. Не было ни одной мысли, кроме пульсирующего, глубокого, почти всепоглощающего страха — и Салли, дёрнув дверь за ручку, совсем как в детстве, с той же отчаянной паникой поняла, что её снова заперли в бабушкиной спальне.

— Полдень, — тихо сказала бабушка Мередит у неё за спиной, — это почти то же самое, что полночь, милочка. Особенное время, когда небесное светило находится в зените своего положения над Землёй.

— Ба, открой дверь, — твёрдо произнесла Салли, не собираясь оборачиваться.

Что-то внутри неё знало: сделай она это — и случится нечто ужасное. Но бабушка Мередит ничего не ответила на эту просьбу. Она встала с постели. С громким хрустом размяла уставшие позвонки. Шаг за шагом направилась к внучке, сжавшейся у тяжёлого, дубового дверного полотна.

— На здешних землях чего только не случалось, дорогая, — продолжила Мередит. — Но зло зародилось на них куда раньше, чем я появилась на свет. Всё, что у него есть — это история, которую он передаёт от одного человека к другому, когда придёт время. Моё время пришло, когда оно забрало Дженнис. Тогда Дженнис нашептала мне историю мёртвыми губами прямо в ухо, и я стала смотреть на многие вещи совершенно особенным, правильным образом, Салли.

Она подошла ближе, и Салли почуяла тошнотворный запах разложения и гнили. Она не знала, что грядёт и что будет затем, но попыталась вынести дверь плечом. Этого, конечно, не вышло: разве что руку пронзила глухая боль, только и всего. Дверь была слишком крепкой.

— Не нужно никуда убегать, милая, — бабушка Мередит встала к ней так близко, что Салли услышала у себя на затылке её тяжёлое, неожиданно горячее дыхание. — Потому что я всё равно расскажу тебе эту историю, захочешь ты того или нет. Каждый в нашей семье её знает. И твоя мать, и твой отец. И я, и твой дедушка. Каждый несёт в себе это семя. Пришла пора понести его и тебе.

Салли задёргала круглую ручку, что есть сил. Заколотила в дверь кулаками. Звать помощи было бесполезно — она поняла это почти с безнадёжным ужасом — и бабушка Мередит легла ладонями ей на плечи и прошипела в самое ухо:

— У него есть имя обычное и имя настоящее. И настоящее он скрывает. Если ты услышишь его тёмной ночью или ясным днём, не зови, иначе он придёт. Он наш первый враг, он тот, кто убивает всё, что сидит внутри нас. Останься с нами, Салли. Тот, кто знает историю, будет жить. А тот, кто истории не знает, прогневает их, как кару этих земель, на которых светит жадное, вечно голодное солнце цалаги…

И вдруг ручка поддалась. Потной ладонью Салли обхватила её. Там, в замке, быть может, она сдвинула крохотный паз — это было ей до конца неизвестно — но дверь поддалась, щёлкнула, и Салли вылетела наружу, задыхаясь от запаха разложения и дрожа от страха. Она захлопнула дверь, даже не глядя на неподвижный бабушкин силуэт, такой неживой, что её обмякшей фигуре не хватало разве что штатива. Затем, не останавливаясь, бросилась прочь к лестнице, но увидела бегущую по стене вдоль ступеней тень, ломаную и высокую, и резко развернулась обратно. И, добежав до конца коридора, она заперлась в своей комнате.

Руки по-прежнему тряслись, мочевой пузырь был переполнен, пояс джинсов страшно давил. Салли ощутила тошноту, затем — резкий приступ рвоты. Кое-как сглотнув кислую слюну и подавив желание стошнить, она подумала о травянистом чае, который пила вместе с бабушкой в той комнате, под присмотром десятков светящихся глаз с фотоснимков — и, борясь с собственным недомоганием, подошла к окну. Открыв одну створу, а затем — вторую, она, не сомневаясь, села на подоконник и перекинула на оконный скат ноги. В этот момент дверная ручка задрожала.