Александра Никитина – Где Анна? (страница 2)

– Аня! — Голос Максима, теперь с отчетливой, как натянутая струна, ноткой раздражения, выдернул ее из полусна наяву. Она вздрогнула, чуть не сломав хрупкую ветку с недозрелым плодом. О, эти священные тридцать минут утра! Ее ритуал, ее отдушина. Пока Макс будил угрюмого Сашу и кормил капризничающего Марка кашей, она сбегала сюда, в свой зеленый храм, к своим «бычьим сердцам». Ее муж любил ее, он понимал ее странную, насущную потребность в этой тишине, в ощущении земли под руками, в одиночестве, и всегда дарил ей этот оазис. Их гармония, такая прочная, такая хрупкая, раскололась вдребезги накануне, и теперь казалось эта паутина расходилась по всей их жизни.

Войдя в дом, она ощутила резкий контраст: прохладу кондиционера и густой, пьянящий аромат только что заваренного кофе. Любимый, с нотками кардамона, который муж варил только для нее, в тяжелой керамической турке. Максим ловко лавировал между кухней и столовой, как опытный шкипер на плывущем корабле: одной рукой удерживал извивающегося, капризничающего Марка, пытавшегося вылезти из стульчика, другой намазывал масло на тост для Саши. Саша сидел, сгорбившись над тарелкой, его обычно живое лицо было осунувшимся. Глаза были красные, опухшие от слез, веки тяжелые. Сейчас он, высокий и угловатый, снова показался ей крохой, тем самым Сашенькой, который прибегал ночью в их кровать после страшного сна — беззащитным и ждущим только маминого тепла, маминых слов, способных развеять любой кошмар. Но слова застряли у нее в горле колючим, беззвучным комом.

– Держи, любимая. Как ты любишь. — Максим притянул Анну за талию, прижался лбом к ее лбу. Этот жест был его фирменным, их немым «я с тобой», — ловко удерживая Марка, пытавшегося схватить ее чашку. Анна отметила бессознательно: муж особенно хорош сегодня. Свежевыбритые щеки, белая льняная рубашка, расстегнутая на две пуговицы, подчеркивала загар шеи. Он пах мылом, дорогим одеколоном и кофе. В живота сладко дрогнуло, предательски-теплой волной. Но мысль точно ядовитый хлыст: «Стыд! Ты сейчас о таком? Рядом плачущий сын, там… там Павел. Тоже мне ангел… Сорт „Падший“». Она ловко вывернулась из его объятий, будто обжигаясь, перехватила тяжелую керамическую чашку и тут же нырнувшего к ней на руки Марка. Малыш уткнулся мокрым лицом в ее шею, успокаиваясь мгновенно, его маленькое тельце безоговорочно доверяло ей, не зная, что ее прежний мир рухнул.

Максим завел речь о будничном, о том, что Саше нужно купить новые кроссовки, о звонке из садика Марка, но тревога, тенью мелькнувшая в глубине его голубых глаз, в легком, почти невидимом напряжении челюсти, не ускользнула от нее. Она знала каждую его эмоцию, каждый оттенок настроения, как знала каждую тропинку в своем саду. Конечно, он волновался. Не только о Павле. О них. О ней. О той трещине, что могла в любой момент разверзнуться под ногами.

– Ты сняла кулон? — спросил Максим вдруг, откусывая тост. Взгляд его скользнул по ее шее, по тому месту, где всегда, каждый день, с самого утра, лежал холодный металл.

Рука Анны инстинктивно потянулась к воротнику футболки. Пустота под пальцами. Гладкая, голая кожа. Сердце сжалось в ледяной комок, остановилось на долю секунды. Когда? Почему не помню? Вчера, когда раздался тот звонок? Или сегодня утром, в полусне, собираясь в сад? Тревога, едва отступившая, накатила с новой, сокрушительной силой, перехватив дыхание. Потерять его… сейчас… Это был знак. Дурной, неумолимый знак. Маленький серебряный ангел с грустным личиком, подарок Павла на ее двадцатилетие. «Ты мой ангел-хранитель, рыжая». И теперь его не было.

– Я… я… — она замялась, рот был сухим, как пыль на грядках.

Ответ перекрыл резкий, пронзительный звонок телефона Максима. Он вздрогнул, вытащил аппарат, взглянул на экран. Лицо стало каменным, непроницаемым.

– Извини. — Он резко отвернулся и вышел на балкон, плотно прикрыв за собой стеклянную дверь. Делал так только в моменты крайней нервозности или когда говорил о чем-то очень важном, скрываемом.

Анна прижала к себе Марка, не видя его, уставившись на фигуру мужа за стеклом. Она не слышала слов, но видела: резкую линию напряженных плеч под тонкой тканью рубашки, то, как он сжимал трубку так, что костяшки пальцев побелели, как бы отстраняясь от говорящего. По тому, как он провел рукой по лицу — жест глубочайшей усталости и… беспомощности? — она поняла: что-то не просто не так. Что-то рушилось. Окончательно и бесповоротно.

Он вернулся быстро. Лицо было подтянуто маской решимости, но глаза скрывали бурю.

– Ань, мне срочно ехать. Не знаю, когда вернусь. — Он взял ее за подбородок, заставил поднять голову. Его пальцы были теплыми, но легкая, почти неощутимая дрожь в них передалась ей, как ток. — Ты как? Справишься? Может, отвезти вас к маме? Вызову такси.

– Все в порядке, справлюсь, — ответила Анна автоматически, надевая маску спокойствия, как броню. Голос предательски охрип, выдавая ком в горле. — Марк с бабушкой… Саша поможет.

Максим посмотрел на Сашу. Тот сидел, уставившись в тарелку с недоеденной кашей, но Анна видела, что он весь внимание, каждым мускулом ловит их разговор. Максим крепко, почти отчаянно, поцеловал ее в губы. Быстрый, влажный поцелуй, пахнущий кофе и безотчетной тревогой.

– Я перезвоню. Люблю. — Он схватил ключи со стола и выскочил во двор, к машине, не оглянувшись.

– Ма-акс! — крик сорвался у Анны громче, чем хотелось, вырвался из груди помимо воли, рваный и полный непонятного даже для нее самой страха. Она выбежала следом, на палящее, слепящее солнце, придерживая на бедре удивленно хныкающего Марка. Максим уже заводил двигатель. — Макс! — она почти подбежала к машине, хватая ртом горячий воздух. — Я слышала… позавчера вечером… Твой разговор с Пашей. Почему вы ссорились? Что случилось?

Максим замер на мгновение, рука на рычаге коробки передач. Он обернулся. Глаза встретились с ее глазами через запыленное лобовое стекло. Голубые, всегда такие ясные и открытые, сейчас были как лед. Или как бездна боли? В них было что-то неуловимое, чужое. Он не ответил. Не кивнул. Не покачал головой. Просто резко рванул с места, шины взвыли на раскаленном асфальте, и машина, как подстреленная птица, вырвалась за ворота, оставив за собой облако пыли, запах горячего бензина и гнетущую, оглушительную пустоту.

Глава 2

Глава 2. Свидетель

– И где ты был в тот день? — скорее себе, шепотом, пробормотала Анна, глядя вслед давно исчезнувшей машине. Пятна пота проступали на ее футболке, солнце жгло плечи. Марк изо всех сил тянул ее за руку к дому, к прохладе, его маленькие пальцы впивались в ее кожу.

– Пойдем, малыш. Угощу тебя и брата… чем-нибудь вкусным. — Голос звучал чужим, плоским, как у плохой актрисы в самодельном спектакле.

Время внутри дома липло, тянулось, как дешевый, липкий слайм, вязкое, бесформенное, противное на ощупь. Минут через пятнадцать после того, как Максим скрылся, Анна снова пыталась накормить Марка йогуртом. Он размазывал его по столу и по своему лицу, хныча и отворачиваясь. По телевизору, который она забыла выключить, несся какой-то мультяшный ад — оглушительные крики, бессмысленные погони, какофония нелепых звуков. Анна не слышала ничего, кроме навязчивого гула в собственной голове, где по кругу скакали одни и те же слова: Кулон. Ссора. Где он был? Почему не ответил?

Телефон на столе взревел, внезапно и оглушительно, заглушая и телевизор, и хныканье Марка. Вибрация заставила подпрыгнуть чашку с недопитым кофе. Анна судорожно схватила трубку, чуть не выронив ее из потных пальцев. Не глядя на экран, выдохнула: «Макс?»

– Анна. — Голос ударил по слуху — ровный, металлический, лишенный всякого тембра и тепла, как гул высоковольтной линии. Никаких «здравствуйте», «как вы». Чистая, голая информация. Владислав Леонидович. Владом он для нее так и не стал за все годы, всегда оставаясь деловым партнером Максима, холодным и непроницаемым, как офисный сейф. — Максим звонил пять минут назад. Его вызвали в ОВД района, отдел на Ленина. Допрос в рамках проверки сообщения о преступлении. По факту убийства Павла Викторовича. Пока формально, как лицо, располагающее сведения об обстоятельствах дела. Свидетель.

– Свидетель… — Анна сглотнула колючий, горячий ком, вставший в горле. Голос охрип до шепота. Свидетель. Но почему его? Почему так скоро? Не прошло и суток! — Он… как? Где сейчас? Как выглядит? — Она впилась взглядом в жирную кляксу йогурта на скатерти, представляя Макса в холодном, пропахшем табаком и тоской кабинете. Его пальцы, сжимающие стакан воды (он так всегда делает, когда нервничает). Его обычно спокойное, открытое лицо, искаженное сейчас недоумением или сдерживаемым гневом. Хрупкость их мира, такого прочного и незыблемого еще вчера утром, обжигала изнутри, как прикосновение раскаленного лезвия. Ее мир — пронзительный, захлебывающийся смех Марка, когда его щекочут; алая, сахаристая плоть спелого помидора, взрывающаяся во рту сладко-кислой влагой; внезапный, смешной вальс Максима посреди кухни под шипение чайника; его руки, твердые и надежные на ее талии; запах парфюма и кофе, въевшийся в его кожу… Все это, каждое мгновение, каждая мелочь, могло рассыпаться в пыль. Сейчас. Из-за одной кровавой ночи в стерильно-белом доме по соседству. Живот свело болезненным, тугим спазмом, заставив согнуться.