Александра Никитина – Где Анна? (страница 3)

– В пути. — Влад не выразил ни капли сочувствия, ни тени человеческого волнения за друга. Сухая, безличная констатация факта. — Поручил мне предупредить тебя и связаться с его адвокатом — Светланой Аркадьевной Петровой. Ее контакты у тебя есть? Номер мобильный? Пришли мне.

– Да… Кажется… — Анна лихорадочно рылась в памяти, в хаосе мыслей и образов. Светлана Аркадьевна. Акула корпоративного права. Дорогая, беспощадная, до мозга костей эффективная. Разруливала их прошлые проблемы с налоговой, когда Павел… Бизнес. Их общий бизнес. Сложные проекты. Разногласия. Ледяная, невидимая рука сжала горло, перехватывая дыхание. — Влад, — голос сорвался, она с усилием выдохнула, впиваясь пальцами в край стола, — что происходит? Почему его? Что знает полиция? Что они хотят от него услышать?

Короткая, тяжелая пауза. На том конце провода Анна почти физически ощутила его холодный, аналитический взгляд сквозь линзы очков, взвешивающий, сколько информации можно выдать, чтобы не навредить процессу или… себе. Его молчание было густым, как смола.

– Стандартная процедура, Ань, — произнес он безжалостно ровно, растягивая слова. — Первоначальный этап. Сбор сведений. Максим близкий друг погибшего, деловой партнер. Его алиби на момент убийства подлежит проверке. Он утверждает, что был в городе на встрече с инвесторами, но требуется детализация времени, подтверждение контактов, возможно, записи камер. Светлана Аркадьевна встретит его в ОВД, обеспечит соблюдение его процессуальных прав. Держись. — Слово «держись» прозвучало формально, как инструкция к сложному прибору, лишенное всякого смысла. — Позвонишь адвокату сама? Или мне?

– Я… Давай ты. Сейчас пришлю. Спасибо, Влад. — Слова прозвучали автоматически, пустые, как погремушка.

Она бросила трубку, не дослушав. Руки тряслись так, что телефон едва не выпал. Допрос. Алиби. Макс вчера вернулся поздно, молчаливый, бледный, от него пахло не кофе, а чем-то чужим. «Как дела?» — «Нормально». Где был вечером? Что делал после встречи? Она не спросила. Была занята собственными страхами, собственным горем. Теперь эта идея жалила, как оса: а если его алиби не железное? Если есть пробел в несколько часов? Если нет свидетелей? Внезапная, слепая волна ярости накрыла при мысли о Владе, таком спокойном, контролируемом. Ему все равно. Для него Павел, как утраченный актив. Максим же, элемент риска, подлежащий оценке. Анна и дети — сопутствующий ущерб, строка в отчете. Для него все процесс, алгоритм, бизнес-задача. Не разрыв плоти. Не крах ее вселенной, сотканной из смеха, теплой земли под ногтями и глупого вальса на кухне под шипение чайника.

Анна попыталась собрать сумку: салфетки, бутылку с водой, телефон, паспорт (на всякий случай! вдруг придется его идентифицировать… нет, остановись!), но пальцы не слушались, были ватными, непослушными. Вещи выскальзывали, падали на кафельный пол с оглушительным грохотом, который эхом отдавался в звенящей тишине, наступившей после того, как она все-таки выключила телевизор. Нервы? Какие нервы? Это были оголенные провода под смертельным напряжением! По ним скакал ток, выжигая все: «Убит-Павел-Кулон-Где-Макс-был-Алиби-Допрос-Свидетель». Мысли спутались, переплелись, как корни пырея под грядкой, душили, не давая вздохнуть. Ангел. Сорт «Тряпичная кукла». Хорош хранитель. Каламбур обжег горькой, терпкой горечью.

Дверь распахнулась. На пороге была ее мама, приехавшая по первому, паническому, бессвязному звонку. Ее лицо, покрытое сеточкой морщин, было серым от тревоги.

– Анечка, я примчалась! Маркуша, бабушка приехала! — Она бросилась к внуку, снимая с него испачканную йогуртом футболку, ее руки мелко и заметно дрожали.

– Мам, спасибо, что приехала, — Анна не отрывалась от своей сумки, пытаясь с силой впихнуть в нее пачку влажных салфеток, будто они могли спасти от всего. — Мне нужно съездить… К Ирине. В дом Павла.

– Анечка, ты уверена, что тебе надо туда? — Голос мамы звучал как из далека, приглушенный ватой. Она металась на кухне, пытаясь накормить орущего, вырывающегося Марка кашей. — Место такое… Мертвец… Полиция, наверное, там… Тебе ли, все через сердце пропускаешь… Максим бы съездил, поговорил…

– Максим на допросе, мам, — отрезала Анна резко, почти грубо, не глядя на мамино испуганное, помертвевшее лицо. — Оля меня подвезет. Сейчас приедет. Я должна… Павел же… друг. Почти семья. Ирина одна там…

– Друг… — фыркнула мама, вытирая Марку липкий рот, ее голос дрожал и срывался. — Друг, который на тебя как на икону молился все эти годы? Нездорово это было, Ань! Неестественно! Только ты, кажется, и не замечала. И Саша… — она кивнула в сторону прихожей, — смотри, какой… Не ребенок уже. Все понимает.

Анна обернулась. Саша стоял в дверях кухни, заслоняя собой свет из гостиной. Тринадцать лет, рост почти папин, а взгляд уже взрослый, тяжелый, не по годам понимающий. Его теплые, медовые глаза, обычно такие живые и любопытные, сейчас были темными, как узкие щели под нахмуренными бровями. В них читалась не детская обида, а глухая, отчаянная замкнутость, немой вопрос и настоящая, взрослая боль.

– Мам. — Его тихий голос, неожиданно низкий и хриплый, перебил Маркин вой и мамины суетливые уговоры. — Что случилось? Почему полиция? Как умер дядя Паша? Куда папа уехал? Почему «допрос»? Я ничего не понимаю.

Анна почувствовала, как ноги подкашиваются, становясь ватными. Она схватилась за холодный край стола, чтобы не упасть. Момент истины, которого она боялась больше всего. Где инструкция «Как солгать сыну-подростку, что его крестного, которого он боготворил, убили, а отца тащат в мясорубку полицейских подозрений»? Ее нет. Она лежит в несуществующей главе под названием «Ангелы врут. Инструкция по применению». В голове стоял оглушительный гул пустоты.

– Все хорошо, солнышко, — выдавила она улыбку, натягивая кожу на скулах. Губы предательски дрожали. Голос фальшивил, звучал неестественно высоко и тонко. Словно фальцет ангела-лжеца. — Просто… несчастный случай. Папу спросят как свидетеля, он же друг дяди Паши… Вернется скоро. Я съезжу с тетей Олей, помогу Ирине… — Слова казались чужими, картонными, они звенели фальшью и падали к ее ногам, как стеклянные бусы.

Саша смотрел на нее. Не мигая. Не двигаясь. Его взгляд, острый и не по-детски тяжелый, прожигал натянутую маску, видел всю панику, всю растерянность, всю эту жалкую, трусливую ложь. Потом он резко, почти с ненавистью, кивнул, шагнул к столу и выхватил у бабушки ложку из дрожащих рук.

– Пошли, Марк, — голос его был неожиданно твердым, холодным, командным. — Поиграем в твою комнату. Маме надо. — Он легко, почти грубо, подхватил ревущий, сопротивляющийся комок брата и понес его прочь, высоко подняв, как мешок с картошкой. Спина Саши была прямая, напряженная, как струна. Он не оглянулся. Ни разу.

Анна почувствовала, как что-то рвется у нее внутри, с сухим, болезненным хрустом. Он понял. Все. И простил ли эту ложь? Или навсегда записал ее в предатели? В сообщницы тому хаосу, что ворвался и разрушил их жизнь?

Телефон снова завибрировал, на этот раз мелодично, знакомо, как голос самого здравомыслия. Оля.

«Спасибо тебе, Господи, за Олю». Мысль пронеслась короткой, яркой волной облегчения, первым глотком воздуха после долгого удушья. Она ворвалась в ее жизнь на первом курсе, когда Анна еще наивно считала, что по-настоящему дружить можно только с парнями. Проще, честнее, без подковерных женских игр. Оля сломала этот глупый шаблон одним махом. Энергичная, как весенний торнадо, яркая, с той уверенной, немного вызывающей красотой, которая отталкивает завистниц и притягивает сильных. Она просто решила, что они будут дружить. Сопротивляться было бесполезно. И Анна была благодарна. Глупо, иррационально, до слез благодарна. Она была ее живой, мощный антидот от яда реальности. Замужем дважды, детей нет, «Не сложилось, не царское это дело», карьеристка до мозга костей, крестная Марка, его обожаемая «тетя Оля», которая таскает ему жуткие механические игрушки и учит ругаться по-английски («He is a little bastard, but cute!»). Бросила душный, но денежный банк, махнула рукой на сплетни и открыла салон для стрижки собак «Лапки&Хвостики». «Жизнь — не рутина, а трамплин, рыжая!». А ее семью, ее «Анькино счастье», Оля любила с той же щедрой, шумной, немного бесцеремонной интенсивностью, с какой делала все остальное. Ее «Ань!» сейчас в трубке звучало как спасательный круг, брошенный с проходящего мимо корабля:

– Ань! Я возле ворот! Выходи! Ты как? Совсем разбита? Вылетаем? — Голос в трубке — быстрый, теплый, живой, полный действия. Жизнеутверждающий контраст после ледяного, бездушного металла в голосе Влада.

– Да… Сейчас. — Анна вдохнула так глубоко, что у нее закружилась голова. Воздух обжег легкие, но придал сил, как глоток крепкого спиртного. Она должна ехать. Не туда, где Макса сейчас допрашивают, там его адвокат, его щит, его поле боя. Она должна туда, где вчера вырезали огромный, кровавый кусок из ее прошлого, из самого сердца их общей юности. В дом Павла. К Ирине. Старой, вечной Ирине, которая была для Пашки больше, чем домработница. Почти мать. Которая растирала ему спину вонючей скипидарной мазью, когда его, дурака, продуло на зимней рыбалке. Которая кормила их с Максом пирогами с капустой после шумных вечеринок и смотрела на Павла влажными, преданными, почти материнскими глазами. Она знала его настоящего. Не холеного коллекционера в стерильном музее-особняке, не расчетливого корпоративного юриста, а того самого Пашку! Вечно замызганного, в очках, перемотанных изолентой, с горящими фанатичным блеском глазами, когда он говорил о новой, никому не нужной находке для своей коллекции. Может, Ирина знает… Что-то маленькое, человеческое, незаметное на первый взгляд. Что-то, что проскользнуло мимо официальных протоколов, мимо цепкого, подозрительного взгляда следователя Левина. Она скажет что-то, какое-то слово, которое не воскресит Павла, но, возможно, выдернет Максима, их семью, их хрупкое общее счастье из этой затягивающей, кровавой воронки.