Александра Никитина – Где Анна? (страница 1)

Александра Никитина

Где Анна?

Пролог

Пролог

Холодная, скользкая глина въелась под ногти, пахла сыростью и железом. Анна ковыряла ее корой. Старая, заезженная мысль заныла в голове: женская красота — подарок с бонусом? Или проклятие? Парить ангелом над бытом, но вгрызаться в дела с маниакальным усердием. Быть нежным лепестком и дубовым суком для защиты своих. Блестеть на людях и гаснуть, когда твое мнение не вписывается в их декорации. Быть умной, но помалкивать.

Анна фыркнула, разглядывая ладони, землисто-серые, в царапинах от шипов и засохших комьях глины:

– Летаю низенько-низенько. В основном над помидорами. Ангел-огородник — мой сорт. Земляной.

Каламбур получился несмешной и отдавал терпкой горечью кожуры грейпфрута.

– Хотя «падший» тоже сойдет, — усмехнулась она, с силой вдавливая гладкий, отполированный водой валун в сырую, сизую от влаги глину.

Вода в пруду была мутной, маслянистой, проглотившей ослепительно-синее небо.

Спрячет ли она хоть часть этой дурацкой тяжести?

Жара прилипла к коже липкой плёнкой. Воздух в саду густел, перемешивая запахи: удушающе-сладкий аромат белых роз «Айсберг», кисловатый назойливый запах перезревших помидоров. Анна пыталась локтем убрать с лица рыжие кудри, слипшиеся на висках; простая хлопковая рубаха Максима, любимого и надежного мужа, слишком большая для неё, прилипала к влажному телу. Руки в царапинах, ногти чёрные от земли. Грязь въелась в кожу, как пятно, которое не отмыть. Вода в яме была мутной, непрозрачной.

Глубина. Нужна глубина. Чтобы спрятать… — мысль оборвалась, недодуманная. Рядом валялись игрушки Марка: пластмассовый грузовик, утонувший колесом в грязи. Символ недостижимой идиллии.

Тишина. Только назойливая оса, копошащаяся в переспевшей мякоти помидора, упавшего у её ног. Красный сок сочился на землю, как кровь из пореза.

Визг. Резкий, животный. Из песочницы. Марк, долгожданный двухлетка Анны и Максима, бил кулачками по луже, которую сам же и создал, перевернув ведро с водой. Лицо багровое от бессильной ярости.

– Ма-ма! Гря-зя! — выкрикнул он, тыча пальцем в мутную воду.

Анна не двинулась. Ярость ребёнка показалась ей знакомой, своей.

Воспоминания, как вспышка, как удар. Ей семь…

Пыль стояла столбом на школьном дворе, въедаясь в горло. Запах пота и дешёвой колбасы из столовки. Гогот мальчишек, глухой стук тела о металлический забор.

Пашка, щуплый, в очках со сломанной дужкой (оправа перемотана изолентой). Его прижали к забору. Вовка-задира (сын завуча, ручищи как лопаты) тыкал ему в лицо жирным пальцем: «Плакса! Дай сахарку, очкарик! А то щёчку поцелую!» Смех. Гулкий, звериный.

Она, рыжая, как пожар, самая красивая девчонка в младшей школе, впрыгнула между ними. Не думала. Тело среагировало раньше мозга. Дешёвое, но чистое платье перекрутилось от рывка. Схватила валявшуюся тряпку (кто-то вытирал мяч?) и шлёпнула Вовку по мокрому от пота затылку.

– Отстань! Он мой! — крик сорвался хрипло. Не её голос. Чужой. Голос матери? Бабки?

От неожиданности мальчишки отступили. И с улюлюканьем понесли новость в школу: «тили-тили тесто…»

Пашка смотрел на неё снизу. Глаза за стёклами очков были огромные, полные недетского ужаса и… обожания? Как на икону. Губы шевельнулись беззвучно: «Ан… гел…»

Она фыркнула.

– Ангелы на небе! А я тут, в грязи с тобой! — выпалила. Пожалуй, это был первый каламбур в ее жизни.

Они жили на одной улице у леса. Грязь весной и осенью по колено. Её мир был приземлённым, телесным, пахнущим скошенной травой и дешёвым мылом. Аня стиснула тонкую мальчишескую руку (кости под кожей, как у птенца), дернула за собой.

– Пошли!

Его пальцы сжали её ладонь так, что стало больно…

– Мама! Грязно! — Марк заходился в плаче.

Анна вздохнула, поднялась. Колени хрустнули. Усталость. Подошла, взяла сына под мышки. Он был тяжёлый, плотный, пахнущий детским кремом и молоком. Прижала к груди. Его слёзы жгли кожу на шее. Он тоже чувствует грязь мира. Уже чувствует.

Взгляд упал на Сашу, ее первенца. Ему совсем недавно исполнилось тринадцать. Сидел под яблоней, спиной к дому, в дорогих наушниках (подарок Пашки, его обожаемого крестного, на прошлый день рождения). Копался в цепи велосипеда. Движения его резкие, злые. Плечи напряжены. Он чувствовал её взгляд? Обернулся. Глаза Максимовы, ясные. Красив. Но острый взгляд, манера поправлять волосы, как у Пашки. Крестник. Его крестник.

Звонок мобильного. Резкий, визгливый, ожидаемый. Как сигнал тревоги. Сердце упало куда-то вниз, в холодную глину пруда. Марк от неожиданности снова заревел. Достала телефон. «Оля». Подружка. Голос в трубке был не голосом — скрипом, хрипом:

– Аня, где ты? Павел… Его… в доме… Убит. Ножом. Много крови. Полиция… везде…

Мир схлопнулся. Звуки — пение птиц, плач Марка, жужжание осы, как отрезало. Осталась только тяжёлая, сладкая вонь роз и голос Оли, лезущий прямо в мозг: «…говорят, истёк кровью… на полу… В его доме… Ань? Ты слышишь? Дыши!»

Рука сама потянулась к грядке. Схватила спелый помидор. Сжала со всей силы. Плод взорвался в ладони. Тёплая, липкая мякоть, ярко-красные брызги на рубаху, на руки, на землю у самого края тёмной воды пруда. Она не чувствовала ничего. Только смотрела на свои пальцы, перепачканные в томатной жиже, похожей на запёкшуюся кровь. А в уши, поверх хрипа Оли, стоял детский шёпот, прилипший к памяти намертво: «Ан…гел…»

Идиллия была трупом. Сад превратился в место преступления. Её жизни.

Глава 1

Глава 1. После

Южное солнце вставало над городом, как каратель. Оно не ласкало, а прожигало, с беспощадной яростью выжигая следы ночной прохлады. Воздух над грядками дрожал, как над раскаленным асфальтом, искажая очертания дома и деревьев. «Бычьи сердца», тяжелые, налитые соком, почти бордовые от спелости, висели под кожистыми листьями, словно капли запекшейся крови. Анна стояла на коленях, впиваясь пальцами в сухую, горячую землю. Пыль прилипала к потной коже, смешиваясь с остатками вчерашней глины. Каждое движение было медленным, почти ритуальным. Здесь, среди простых, понятных вещей, как выдернуть сорняк, отщипнуть пасынок, можно было на минуту забыть, что мир перевернулся. Что вчерашний вечер навсегда разделил жизнь на «до» и «после».

– Малышка, иди домой! Опаздываю, хочу позавтракать с вами! — голос Максима, обычно бархатный и спокойный, прорезал утреннюю тишину сада, как нож по стеклу. Он звучал из распахнутого кухонного окна, слишком громко, слишком назойливо, нарушая хрупкое равновесие, которое она пыталась найти в этом зеленом храме.

– Минутку! — бросила она в сторону дома привычной, заезженной фразой, даже не оборачиваясь. Слово вышло плоским, безжизненным, эхом отозвавшись в пустоте внутри. Ей нужно было еще хотя бы пять минут. Пять минут, чтобы не видеть его слишком бдительных глаз, не отвечать на невысказанные вопросы, не ловить на себе испуганный взгляд Саши. Пять минут, чтобы притвориться, что все по-прежнему.

Она провела тыльной стороной ладони по лбу, оставив земляную полосу. Лицо ее, бледнее обычного, было напряжено до неузнаваемости. Ни тени той кудрявой, рыжей девчонки, чьи выходки когда-то смешили всю улицу. Скулы заострились, будто кто-то изнутри натянул кожу на каркас. Губы плотно сжаты в тонкую белую ниточку. Только россыпь веснушек на переносице и щеках, да рыжие, выбившиеся из пучка кудри, напоминали о прежней Ане. Она неспешно обходила кусты, ее движения были механическими, почти медитативными: пальцы с сухим хрустом выдергивали упрямый осот, с щелчком отщипывали жирный пасынок, сжимали упругий бок помидора, проверяя алхимию его созревания. Щелк. Хруст. Твердо. Это был ее якорь. Единственный островок контроля в шторме, сметающем все.

Но мысли, непокорные, ускользали в воронку вчерашнего вечера. Как она прожила тот день после новости? Хаотичные обрывки: она хотела рвануть к Павлу, увидеть, прикоснуться, поверить… Но дети. Марк, требующий ужина, не понимающий маминых слез. Саша, с его молчаливыми, слишком взрослыми и колючими вопросами во взгляде. Дети — железный капкан любви. Самый прочный плен. Неподвижность. Звонил телефон? Кто? Оля? Мама с ее вечной тревогой? Она не помнила. Помнила только, как лихорадочно листала местные новостные паблики, занимаясь самоистязанием. В захолустных сводках везде фото Павла. Улыбающийся, с бокалом на каком-то светском прием. «Уважаемый юрист… известный коллекционер… трагически погиб…» Для этого сонного городка — это событие немыслимое, из другого мира. А в комментариях уже ползли грязные слухи, как слизни после дождя.

Помнила только, как поздно вечером примчался Макс. Ввалился в прихожую, пахнущий бензином и холодом. Схватил ее в охапку, прижал к груди так, что кости затрещали. Они плакали молча, уткнувшись лицом в его куртку, лицом в ее волосы. Потом из полумрака гостиной вышел Саша… Его глаза, огромные от непонятного ужаса.

– Мама? Папа? Что случилось?

Потом был разговор с сыном, сплошной туман. Максим что-то лепетал, запинаясь, про ангела-хранителя местного производства, про то, что дядя Паша теперь на небе… Ангел… Что-то обожгло щеку. Дрожащая слеза скатилась и впиталась в грубую ткань джинс. Нет, нельзя! Тут дети, Саша смотрит! Соберись, черт возьми! Но под ребрами уже разливался знакомый, обжигающий и неумолимый жар. Паника. Древний, как мир, зверь, просыпающийся в глубине души.