Александра Никишаева – Всемогущая (страница 3)

— «Всесильна»? — он пробует слово на вкус, растягивая гласные. — Ого. Мы перешли от «человеческого отношения» к комплексам бога? Быстро меняем тему.

Делает полшага вперёд, сокращая расстояние до минимума; чувствую его горячее дыхание на лбу. Смотрит сверху вниз — теперь в этом взгляде прямой, неприкрытый вызов.

— Ладно, допустим. Допустим, ты не просто умеешь вырубать свет в доме с гнилой проводкой. Докажи. Прямо сейчас. Сделай что-нибудь такое, что невозможно списать на статику или удачное совпадение. Покажи свой великий скилл. Или признай, что ты в полном тильте и пытаешься самоутвердиться за мой счёт.

Я не отступаю. Даже не моргаю, глядя прямо в эти чёрные глаза.

— Надоел твой сленг, — произношу тихо, но твёрдо. — Сейчас ты будешь говорить как нормальный человек.

Поднимаю руку. Он не успевает отшатнуться. Даже не пытается — заворожённый или слишком уверенный в своём превосходстве. Касаюсь пальцем его лба, чуть выше переносицы. Кожа горячая, влажная от энергетиков и бессонницы.

Маленький магический импульс. Тёплый. Почти нежный. Будто кто-то мягко выдохнул ему в лицо, смывая всё лишнее.

Зрачки расширяются мгновенно, поглощая радужку; тело пробивает дрожь — от плеч до самых кончиков пальцев. Вижу, как судорожно дёргаются руки по швам. Он открывает рот, чтобы снова засмеяться или укусить меня своим ядом, и застывает.

Слова застревают в горле. Он хмурится — теперь не зло, а сосредоточенно, будто пытается поймать ускользающую мысль. Смотрю на него, не отрываясь. Лицо меняется на глазах: уходит вечное напряжение с челюсти, он перестаёт сжимать зубы. Расслабляются плечи, опускаются руки.

Парень делает глубокий вдох — первый по-настоящему спокойный вдох за весь этот бесконечный вечер.

В наступившей тишине становится слышно, как в глубине квартиры тихонько потрескивает остывающий системный блок. Сосед выглядит так, будто его выдернули из эпицентра хаоса и внезапно забросили в стерильный белый зал.

Моргает. Один раз. Другой. Взгляд, который ещё секунду назад был колючим, становится... чистым. Почти прозрачным. Снова открывает рот; я внутренне сжимаюсь, ожидая новой порции сарказма, но он просто молчит.

— Что за... — начинает он, и голос звучит совершенно иначе. Исчезла нарочитая хрипотца и издевательский надрыв. Теперь он говорит спокойно, ровно, почти мягко. — Что ты сейчас сделала?

Поднимает руку и касается того места на лбу, где был мой палец. Движения стали плавными, лишёнными дёрганой энергии стримера-перфекциониста. Смотрит на меня — теперь в глазах нет ни вызова, ни злости. Только недоумение и странная, пугающая ясность.

— Я... я чувствую себя так, будто из моей головы выкачали весь этот шум, — произносит он тихо, почти про себя. — Впервые за несколько лет я слышу... тишину. Настоящую тишину.

Делает шаг назад — не чтобы прогнать меня, а чтобы осознать происходящее. Смотрит на свои руки, потом снова на меня. Впервые без привычной усмешки. Без маски. Он просто смотрит с искренним, живым интересом.

У меня внутри что-то сжимается. И это не магия. Что-то другое, давно забытое, тёплое и болезненное одновременно. Улыбаюсь — устало и почти невесомо.

— Удивила?

Парень молчит. Пауза затягивается. Он продолжает изучать моё лицо, и в его взгляде больше нет того высокомерия, которым он привык прикрываться. Сейчас он выглядит... уязвимым. Слишком открытым для этого мира и для меня. Медленно качает головой; в этом движении нет отрицания — только молчаливое признание поражения.

— Удивила, — тихо говорит он. И слово звучит странно, потому что в нём нет ни капли сарказма. — Ты не просто удивила. Ты... ты только что взломала мою систему защиты одним касанием.

Делает короткий, почти неосознанный вдох и слегка прищуривается. В глазах возвращается тот самый острый интеллект, который он так тщательно прятал за маской зумерского цинизма и токсичности. Он больше не ведет себя как капризный стример; сейчас передо мной стоит взрослый человек, способный анализировать происходящее с холодным рассудком.

— Это не гипноз и не воздействие на нейромедиаторы, — произносит он задумчиво, словно анализирует сложный код. — Ощущение слишком... органическое. Словно ты просто убрала помехи из радиоэфира.

Делает полшага ко мне; на этот раз в движении нет ни капли угрозы. Только какое-то лихорадочное любопытство.

— Кто ты такая на самом деле? — спрашивает он. — И почему до этого момента позволяла мне вести себя как последнему подонку?

— Не важно, — отвечаю я. Внутри шевельнулось сожаление: я не должна была так явно демонстрировать силу, но теперь уже ничего не попишешь. Слишком много открыла.

Он улыбается. Заинтересованно. Без того издевательства, которое обычно сквозит в каждой его интонации.

— Теперь мне действительно любопытно. Каков предел твоих возможностей?

Смотрю на него. На парня, который ещё пять минут назад был наглым троллем, а сейчас стоит передо мной — растерянный, тихий и... даже симпатичный в этой своей уязвимости.

— Нет предела, — говорю я уверенно. — Хочешь денег? Могу заполнить твой банковский счёт так, чтобы хватило на три жизни вперёд. Хочешь подписчиков? Организуем.

Замираю, вглядываясь в его глаза.

— Только тебе всё ещё нужно извиниться. И помни: я не джинн из лампы. Меня нужно очень хорошо убедить в том, что мне стоит это сделать.

Парень замирает. Опускает взгляд на свои руки, затем снова переводит его на меня. Губы чуть дёргаются — кажется, он пытается вернуть привычную ухмылку, но она выходит жалкой и совершенно неубедительной.

— Деньги... — произносит он почти брезгливо, хотя в глубине зрачков всё ещё мелькает тень задумчивости. — Деньги — это скучно. Просто цифры в приложении. Подписчики — тем более. Они любят созданный мной образ, а не меня самого.

Делает шаг ближе; между нами остаётся всего пара сантиметров. Он больше не пытается напугать; он просто... изучает. Голос снова становится тише, обретая ту глубину, которую он так тщательно прятал за слоями сленга.

— Ты предлагаешь мне сделку, — констатирует он. — И требуешь извинений в качестве входного билета. Знаешь, в чём ирония? Ты сейчас делаешь ровно то же самое, что и я десять минут назад. Устанавливаешь свои правила. Доминируешь. Только делаешь это изящнее, используя силу, против которой у меня нет никакого антивируса.

Внезапно замолкает и делает глубокий вдох. Вижу, как его перекашивает от собственного бессилия перед необходимостью признать вину. Но затем он на секунду закрывает глаза и выдыхает, сдаваясь.

— Прости, — говорит он. Слово звучит коротко, почти болезненно, словно каждое движение губ дается ему с трудом. — Прости за шум. За... всё остальное.

Я слушаю его, и внутри наконец становится тихо. Магия успокоилась, осела где-то за грудиной. И впервые за долгое время я просто дышу. Не считаю секунды до следующего конфликта, не контролирую каждый жест, не готовлюсь к удару.

— Извинения приняты.

Он выдыхает — громко, с почти болезненным облегчением. Плечи опускаются, голова чуть наклоняется вперёд; напряжение уходит из него окончательно. И в ту же секунду я вижу, как в его глазах снова загорается любопытство. Живое. Горячее.

— Мы в расчёте. Справедливо, — он чуть прищуривается; теперь в его взгляде читается настоящий интеллектуальный голод. — Но теперь меня мучает один вопрос. Если ты действительно обладаешь такой силой... почему ты живёшь здесь? В этой панельке? С такими возможностями ты могла бы перестроить мир под себя. Создать собственный рай где угодно.

Смотрю на него, и на мгновение кажется, что он видит меня насквозь — не магию, а ту пустоту, которую я прячу под старой застиранной толстовкой. Его вопрос бьёт точно в цель: без яда, просто сухая констатация факта.

— Рай? — я криво усмехаюсь; звук кажется слишком громким в установившейся тишине. — Ты когда-нибудь задумывался, что происходит с человеком, который может получить всё одним щелчком пальцев?

Отступаю на шаг назад, возвращаясь в сырую прохладу подъезда. Ступни всё ещё ледяные, но теперь этот холод кажется единственным якорем.

— Когда нет борьбы, нет усилий, нет этого изнуряющего ожидания... всё теряет смысл. Вещи становятся пластиковыми. Чувства — картонными. Если я создам себе рай, я просто стану его единственной пленницей. Буду знать каждую секунду: всё вокруг — лишь эхо моей собственной воли.

Поднимаю взгляд на него. Он слушает с таким замиранием, будто я сейчас раскрою ему что-то действительно важное. В этом взгляде больше нет токсичности — только жадность до знаний и странное, интимное понимание.

— Я живу здесь, потому что здесь я всё ещё чувствую, что существую. Потому что здесь есть вещи, которые я не могу просто «исправить». Например... — делаю паузу и едва заметно улыбаюсь одними уголками губ, — ...соседи, которые невыносимо громко слушают музыку в три часа ночи.

Отвожу взгляд в сторону. Смотрю на облупившуюся краску на стене, на грязный пол. Внутри разливается знакомая до боли пустота. Такая темная, что можно сойти с ума, если заглянуть в неё слишком долго.

— Мне просто не интересно, — говорю глухо. — Я уже пробовала всё. И я смертельно устала от этого «всего».

Снова поворачиваюсь к нему.

— Я даже не захотела изолировать свою квартиру от звуков. Поэтому и пришла к тебе.