Александра Никишаева – Всемогущая (страница 2)

Парень замирает. Дверь не закрывает, но и навстречу не делает ни шага. Брови медленно ползут вверх; в глазах вспыхивает опасный огонёк — так смотрят на кого-то, кого можно безнаказанно раздавить. Он делает ещё один глоток энергетика, нарочито громко сглатывает и снова переводит взгляд на мои сжатые пальцы.

— «Нормальный язык»? — переспрашивает с видом, будто я заговорила на мёртвом диалекте. — Слушай, милая, нормальный язык — это когда ты просишь вежливо, а я решаю, стоит ли вообще тратить на тебя время. А сейчас ты пытаешься играть в «строгую девочку», но выглядишь так, будто тебя только что выплюнул старый пылесос.

Внутри что-то окончательно лопается. Без взрыва — просто тихий щелчок предохранителя. Вся тоска, чувство чужеродности и бессилия внезапно сжимаются в одну точку. Мне больше не хочется быть «хорошей». Или «невидимкой». Смотрю на него и понимаю: он не просто шумный сосед. Он — воплощение того самого высокомерия, с которым я боролась всю жизнь. И сейчас мне до смерти хочется разбить этот образ к чертовой матери.

Он вдруг подаётся вперёд, вторгаясь в моё пространство так резко, что я невольно задерживаю дыхание. Пахнет химическим цитрусом и перегретым железом системного блока. Голос становится тише, в нём сквозит неприкрытый яд.

— Решила тут за главного побыть? Серьёзно? — он усмехается, глядя прямо в глаза. — Твой максимум — это написать жалобу в ТСЖ или поплакать в подушку под мои басы. Так что давай, попробуй ещё раз. Сделай так, чтобы мне стало интересно. А то пока твой перформанс — это просто скучный кринж.

Он начинает медленно закрывать дверь, даже не глядя на меня, будто я — всего лишь досадная помеха, которую можно вычеркнуть из реальности одним движением руки.

Внутри что-то окончательно обрывается. Больше нет ни усталости, ни тоски. Только ледяная ярость.

Смотрю ему в глаза и резко упираюсь ногой в дверь, мешая её закрыть; чувствую, как металл сопротивляется натиску.

— Ты не понял, кому перешёл дорогу, малыш.

Щёлкаю пальцами. Звук тихий — сухой щелчок, почти ничего. Но мир за его спиной гаснет мгновенно. Всё. Мониторы, неоновые ленты, гудящий системный блок — всё, что было его тронным залом, умирает на месте. Тишина падает такая резкая и тяжёлая, что закладывает уши. В висках оглушительно шумит кровь.

В квартире теперь темно. Только тусклый жёлтый свет из подъезда выхватывает его лицо. Рот открыт. Глаза вытаращены. Он выглядит так, будто у него только что вырвали сердце вместе с проводами.

— Стрим окончен.

Разворачиваюсь, чтобы уйти. В груди разливается странное, почти забытое чувство силы.

Сначала наступает абсолютная, вакуумная тишина. Кажется, в его мозгу происходит короткое замыкание: он пытается сопоставить реальность с тем, что только что произошло. А потом из темноты доносится звук — резкий, яростный выдох.

— Что за... — он не договаривает.

В следующее мгновение я не успеваю даже среагировать. Его рука вцепляется в плечо, дёргая назад с такой силой, что я вскрикиваю. Он не действует осторожно — буквально зашвыривает меня обратно в проём двери, перекрывая единственный путь к отступлению.

Я ударяюсь спиной о косяк; физический удар выбивает весь триумф. Его дыхание совсем рядом, обжигает кожу; в нём больше нет лени или насмешки. Только концентрированный гнев, от которого воздух вокруг начинает искрить.

— Ты что, бл**, сделала? — голос больше не звучит насмешливо. Он вибрирует, переходя в низкий, опасный рык. — Ты хоть понимаешь, что натворила, мелкая дрянь?!

Я замираю, прижатая к стене. Триумф испаряется, сменяясь острым, почти забытым ужасом. В Этерии всё было иначе: магия была законом, инструментом. Но здесь, в тесном подъезде с запахом энергетика, я сталкиваюсь с чем-то куда более непредсказуемым — с неконтролируемой человеческой агрессией.

Пальцы до боли сжимают плечо. Он сейчас не просто сосед — он тот, у кого в одно мгновение отобрали всё, что было дорого. Смотрю в его глаза: любопытство исчезло. Осталась только тьма и желание уничтожить того, кто посмел коснуться его «святыни».

Пытаюсь вдохнуть, но воздуха не хватает — он слишком близко, занимает всё пространство, вытесняя меня из реальности. Магия внутри снова начинает пульсировать, но теперь это не уверенный поток силы, а хаотичные разряды. Она пытается защитить меня, отбросить его прочь, но тело предательски дрожит.

Я хотела, чтобы меня заметили? Что ж, теперь он видит меня. Видит слишком отчетливо. И это внимание оказывается куда страшнее всей той серой пустоты, в которой я жила последние недели.

Он отпускает меня так же резко, как и схватил, и делает шаг назад в темноту. Слышу, как он лихорадочно, почти с паникой щелкает кнопкой включения компьютера. Щелчок. Тишина. Снова щелчок. Ничего.

— У меня там финал турнира! Пятьдесят тысяч зрителей! — он разворачивается; в полумраке его глаза кажутся черными провалами. — Если это какой-то твой дебильный пранк или ты вырубила рубильник в подъезде... клянусь, я превращу твою жизнь в такой же ад, какой эта ночь стала для меня.

Он снова нависает всей массой, пытаясь задавить присутствием. В взгляде теперь не просто высокомерие, а ослепляющая ярость. Но где-то за этим гневом проскальзывает секундное замешательство. Он ведь видел: я не двигалась. Не трогала провода. Просто щёлкнула пальцами — и его мир рухнул.

— Как ты это сделала? — спрашивает тише; в голосе просыпается опасное, хищное любопытство. Так смотрят на странный вирус или на зверя, который внезапно обернулся и оскалился. — Говори. Сейчас же.

Пальцы снова сжимают плечо. Больно. Резко. Ногти впиваются в ткань толстовки и кожу под ней — ещё немного, и останутся синяки, которые будут напоминать об этом вечере всю следующую неделю.

И вдруг... эта боль срабатывает как переключатель. Усталость, душившая меня последнее время, отступает, оставляя после себя звенящую пустоту. Внутри становится ясно и пугающе холодно.

— Донаты — ничто, — говорю я. Голос звучит спокойно, медленно, почти гипнотически. Эта уверенность обволакивает, создавая невидимый щит между мной и его яростью. — Человеческое отношение — вот что важно.

Медленно перевожу взгляд на его руку, всё ещё сжимающую плечо, а затем смотрю ему в лицо. Теперь я не смотрю снизу вверх — я смотрю сквозь него, видя всю его беспомощность перед силой, которую он не может ни понять, ни контролировать.

— Одним щелчком я могу сделать так, что твои подписчики не увидят ни одного стрима. Никогда. Твоя карьера может закончиться прямо сейчас, в этой темноте подъезда.

Делаю едва заметный вдох. Взгляд становится жестким.

— И думаю... тебе пора извиниться.

Он замирает. На одну короткую, сладкую секунду в его глазах мелькает страх. Настоящий. Животный. Тот самый, который невозможно сыграть на камеру. Вижу, как он хочет отступить; тело инстинктивно подаётся назад, но гордость оказывается сильнее. Он заталкивает этот страх глубоко внутрь, под слои своей привычной маски.

Медленно отпускает моё плечо. Отступает на шаг. Запрокидывает голову и издаёт громкий, театральный смех. Фальшивый. Я слышу эту фальшь даже сквозь изнурение — она звучит как треснувшее стекло.

— Ого, у нас тут проснулась моралистка! «Человеческое отношение»... Ты сейчас серьёзно? Это что, цитата из какого-то зашкварного паблика по психологии?

Он делает шаг в сторону, обходя меня по кругу, словно изучает странный механизм, который внезапно сбоит. Смех затихает, но на губах остаётся кривая ухмылка — теперь она кажется мне не пугающей, а почти жалкой.

— Слушай, ходячий ты наш спецэффект, — снова этот ядовитый, растянутый тон, но теперь в нём чувствуется напряжение. — Думаешь, если напугала меня на секунду фокусом с электричеством, то я сейчас упаду на колени и буду умолять о прощении? Что ты себе вообразила? Что ты теперь здесь главная, потому что умеешь играть в «выключатель»?

Он внезапно останавливается прямо передо мной. Слишком близко. Не касается, но я чувствую жар его тела — он не греет, а обжигает. Он наклоняется к моему уху, понижая голос до шёпота; по коже пробегает мороз, а сердце делает один тяжёлый, глухой удар.

— Извиняться? Это для слабаков. Для тех, кто боится последствий. А мне плевать на твои угрозы. Если действительно можешь что-то сломать — ломай. Но помни: когда начинаешь войну с кем-то вроде меня, будь готова к тому, что я выжгу всё вокруг тебя просто чтобы посмотреть, как ты будешь выживать в пепле.

Стою неподвижно, чувствуя дыхание на щеке. В этот момент мне становится почти смешно. Он угрожает мне «пеплом», не понимая, что я сама — пепел всего своего прошлого мира. Что я уже выжила в пустоте, которая была куда страшнее любого его гнева.

Он отстраняется и смотрит на меня с пугающим азартом.

— Так что засунь свою мораль куда-нибудь подальше. Хотела тишины? Получай. Теперь в моей квартире гробовая тишина. Довольна? А теперь проваливай к себе, пока я не решил выяснить, как именно работает твой «щелчок» и где у тебя кнопка выключения.

Он заканчивает фразу и замирает, глядя на меня победно, будто выиграл важный матч. Медленно выдыхаю; внутри окончательно утихает паника, оставляя место странному, почти азартному спокойствию.

— А если я докажу, что всесильна?

Парень замирает. Лицо на мгновение становится непроницаемым, но в глазах вспыхивает жадность игрока, увидевшего на столе ставку, превышающую всё его состояние. Складывает руки на груди. Ухмылка возвращается, но теперь она другая — в ней нет прежнего пренебрежения, только холодный, аналитический интерес.